Диктатор
Шрифт:
Они сели рядышком на диване.
— В Котляревской было лучше? — спросил Андрей.
— Там было просторнее. И рядом мама, которую я очень люблю. Но там не было тебя.
— Со мной лучше?
Она не ответила, прижалась к нему и разревелась, как девчонка.
Андрей поцеловал ее мокрые, соленые щеки и осторожно, бережно, будто с незнакомой женщиной, боясь показаться грубым и настырным, начал снимать с нее платье, кружевную комбинацию, расстегнул лифчик, приник к жарко, часто вздымавшейся груди. Медленно опустил ее на прохладные простыни. Поспешно разделся сам и погасил свет…
Если бы ему когда-либо сказали, что человек может забыть обо всем, что происходит на земле, забыть о восходе солнца, о лунном сиянии, о войнах, землетрясениях, смерчах, наводнениях, извержениях вулканов,— он не поверил бы в это. А сейчас, слившись с Ларисой, превратившись с ней в единое целое,— верил.
Если бы ему сказали, что бывает в жизни и такое, когда человек не ощущает ни времени, ни пространства, ни самого себя, а ощущает только потрясающее душу родство с женщиной, он не поверил бы в это. А сейчас — верил…
Если бы его убеждали в том, что бывают мгновения, когда человек способен забыть страну, в которой живет, своих друзей, мать, отца, детей, не помнить, какой сейчас год, день, даже какой век, не знать, что сейчас за окном — злая вьюга или добрый грибной дождь,— он не поверил бы. А сейчас — верил…
И он с особой силой почувствовал, что все, что было до этих минут,— все это была не жизнь, а лишь прелюдия к ней, что все эти годы разлуки с Ларисой прошли бесцельно и бездарно. Теперь же все будет по-другому, теперь его звезда не погаснет никогда…
Он и сейчас, когда Лариса вся, до единой своей клеточки, была в его власти, все еще не верил в чудо.
Утром, открыв глаза, Андрей не сразу понял, где он и что с ним. И, только почувствовав на своем плече теплую щеку еще спящей Ларисы, радостно и победно улыбнулся. Да, чудо свершилось-таки, свершилось окончательно и бесповоротно. Это чудо будет с ним отныне всю жизнь.
Осторожно, чтобы не потревожить Ларису, он встал с дивана, подивившись, как это они сумели уместиться вдвоем на таком узком ложе. Сунул ноги в тапочки, накинул махровый халат, взглянул на часы. Стрелки показывали уже двенадцатый час. «Знатно же мы поспали!» Зевая и потягиваясь, он отправился на кухню. Сейчас приготовит завтрак, принесет его на подносе в комнату и будет ждать той желанной минуты, когда его богиня откроет зацелованные глаза.
На кухне уже вовсю чадили примусы и керосинки. Пахло жареной картошкой, желудевым кофе, чесноком. Однако из жильцов трех комнат их коммунальной квартиры на кухне возилась лишь Берта Борисовна, рыжеволосая крупногабаритная дама. Ей уже было чуть за сорок, но лицо ее изумляло свежестью, здоровым цветом и почти полным отсутствием морщин. Главным ее занятием в течение дня было пристрастное отслеживание малейших изменений, происходящих на ее круглом массивном и рыхловатом лице. Кроме того, она была неистощима в придумывании для себя самых причудливых и невероятных диет, которые постоянно выискивала то в дореволюционных журналах, то в каких-то новейших брошюрах. На кухне среди других домохозяек она вела бесконечные разговоры о достижениях медицины, любовных аферах знаменитых актеров или же о величии женщин и низости мужчин. Она очень гордилась, что еще ни разу в жизни не клюнула, как она выражалась, на «мужскую приманку», и еще тем, что с самого рождения живет в Москве, а следовательно, не в пример каким-то, гастролерам, является коренной москвичкой.
Завидев Андрея, Берта Борисовна театрально всплеснула пухлыми руками и изобразила на тщательно наштукатуренном лице невероятное удивление, граничащее с шоком. Она тут же, не теряя драгоценного времени, задалась целью проникнуть в тайну столь позднего появления своего соседа на кухне.
— Я категорически отказываюсь вас узнавать. Вы невыносимо изменились, мой милый Андрюша! Сколько лет я живу с вами и впервые становлюсь невольной свидетельницей столь позднего пробуждения. Вы уже давно должны быть на работе! Если хотите знать, что я об этом думаю, так я вам скажу: вы поломаете свою блистательную карьеру. Вы что, всерьез думаете, что каждый, кому вздумается или сильно захочется, может работать в «Правде»? Если вы так думаете, то забудьте об этом! Нет, нет, нет, и не пытайтесь меня разубедить.— Она отчаянно и протестующе замахала руками, хотя Андрей еще не успел произнести ни единого слова.— Тут кроется великая тайна, перестаньте сказать! Шерше ля фам! Что в переводе на наш грубый язык означает: ищите женщину!
«Ну и нюх!» — с неприязнью подумал Андрей. Особенно шокировала его фраза «сколько лет я живу с вами», из которой конечно же эта всевидящая Берта Борисовна намеренно выпустила слова «в одной квартире». А вслух сказал:
— Прежде всего, доброе утро, а точнее — добрый день, уважаемая Берта Борисовна! И чтобы вы понапрасну не мучились, оставаясь наедине с нераскрытой тайной, сразу же откроюсь вам. Ко мне приехала жена, и, естественно, я получил краткосрочный отпуск.
Бесцветные глаза Берты Борисовны расширились едва ли не до размеров маленьких блюдечек.
— Жена?! — тоном провинциального трагика вскричала она.— Ай, не морочьте мне голову! Сейчас что, если жена, то она может упасть прямо с планеты Юпитер? Вот так, среди ночи, как тот снег, что за окном? Скажите это своей двоюродной тете! Что касается меня, то я пришла к безусловному выводу, что вы не один, когда среди ночи из вашей комнаты ко мне доносились такие симфонии, что не надо никакого патефона!
— Не понимаю, Берта Борисовна…
— Ах, когда вы уже будете называть свою добрую соседку просто Бертой? Что за церемонии! Неужели я уже успела так увянуть? А если вы уже не хотите понять, о каких симфониях идет речь, так я вам могу это популярно объяснить. Вы что, если услышите дьявольский смех, а потом вдруг ваши уши содрогнутся от диких стонов вполне известного происхождения, перемежаемых странными рыданиями, то вы все равно не назовете это симфонией? Ах, перестаньте сказать! Скажите спасибо, что я не вызвала милицию. Я же знаю, как вы дорожите своей карьерой.
— Извините, пожалуйста, если мы нарушили ваш покой,— Андрей страшно смутился.
Андрей изжарил яичницу на сале, сварил ячменный кофе и понес завтрак в комнату.
Лариса еще спала. Он поставил тарелки и чашки на стол, накрыл сковороду крышкой и опустился в плюшевое кресло. Лариса дышала ровно, безмятежно, слегка приоткрыв влажные, заметно припухшие губы. Она лежала, свернувшись калачиком, и у Андрея возникло острое чувство жалости к ней, какое возникает, когда мужчина видит женщину, попавшую в беду. Он неотрывно смотрел на ее лицо, будто это был какой-то мощный магнит, который притягивал к себе. И то ли потому, что даже спящий человек не выдерживает длительного пристального взгляда, то ли потому, что Андрей, неловко повернувшись на стуле, локтем задел чашку и она с треском стукнула об пол, разлетевшись на мелкие осколки, Лариса проснулась.
— К счастью,— сонно пробормотала она, потягиваясь всем телом.
— К счастью! — радостно повторил Андрей.— Разве что придется просить чашку у соседей. У меня их всего две.
— А мы будем пить кофе из одной чашки. Это даже интересней!
Лариса открыла чемодан, достала из него цветастый шелковый халат.
— А утюг у тебя есть?
— У нас общий, сейчас принесу.
Лариса выгладила халат и пошла умываться. Вскоре она вернулась. Андрей с удивлением заметил, что на ее лице нет никаких признаков косметики. Все — и будто слегка обожженные морозцем щеки, и мохнатые ресницы, и словно начерченные углем брови, сросшиеся на переносице,— все это было естественным, свежим, молодым и празднично красивым.