Чтение онлайн

— К чему тратить время на весь этот церемониал? — весело спросил Сталин,— Разве мы не знаем наших советских писателей? Мы не знаем только тех, кто не с нами, кто поет с чужого голоса.

И тут Сталин, неожиданно увидев стоящего в сторонке Андрея, подошел к нему и протянул руку. Андрей не ожидал этого и в сильном смущении пожал руку вождя, боясь взглянуть ему прямо в лицо. Сейчас его особенно поразило то несоответствие, которое было между Сталиным, изображенным на портретах, и живым Сталиным, стоящим рядом с ним, смотревшим на него в упор и слегка пожавшим его вздрогнувшую от страха и счастья руку. Отважившись взглянуть на вождя, Андрей хорошо рассмотрел, что Сталин был невысок, худощав, в темных его волосах сквозила седина. Прямой, с явно выраженным чувством достоинства взгляд был исполнен неброского мужества, а улыбка, обозначавшаяся на лице, мгновенно менялась и, наверное, потому так и осталась не распознанной Андреем: в ней сквозила то сердечность, то насмешливость, то добродушие, то непреклонность — тот многомерный спектр, казалось бы, несоединимых и взаимно исключающих друг друга чувств, от которого становилось не по себе.

Горький, еще незнакомый с Андреем, смотрел на него удивленно и озабоченно, так как не мог представить его Сталину. И тут Андрей совладал с собой и, будто бросаясь в ледяную воду, представился сам:

— Грач, сотрудник «Правды», товарищ Сталин.

Сталин, уже собиравшийся проследовать дальше, подзадержался.

— Так это вы и есть тот самый товарищ Грач, о котором мы недавно говорили с товарищем Мехлисом? — Он спросил это мягко, даже дружелюбно.

— Да, товарищ Сталин.

— Очень хорошо. Мы возлагаем на вас определенные надежды.— И, заметив, что Андрей смущенно опустил глаза, добавил: — Только никогда не прячьте глаза! Глаза даны человеку, чтобы он смотрел на мир прямо и честно!

— Я постараюсь…— начал было Андрей, сам еще не осознав, относятся ли заверения, которые он хотел высказать, к тому, что вождь возлагает на него определенные надежды, или к тому, что обещает впредь смотреть на мир честными глазами.

— Не надо заверений,— остановил его Сталин.— Докажите делом.— Он лукаво взглянул на Андрея и негромко добавил, почему-то слегка нахмурившись: — Вот теперь я, кажется, припоминаю, что мы с вами уже встречались. Правда, при совсем других обстоятельствах.

И, не вдаваясь в подробности, пошел дальше рядом с Горьким.

«Он сказал о разговоре с Мехлисом,— подумал Андрей,— Значит, самому Сталину я обязан своим назначением?»

В столовой все расселись, видимо, по заранее определенным местам. По одну сторону стола, посередине, сел Сталин, рядом с ним опустился на стул Горький. И хотя все приглашенные писатели разместились напротив, Алексей Толстой занял место слева от вождя, как бы подчеркивая свою близость к нему и тем самым обозначая свою значительность.

Стол ломился от яств. Тут было и множество холодных закусок, и окорока, и блюда со стерлядью в окружении креветок и маслин, и рябчики, зажаренные на вертеле, и икра, и множество всевозможных напитков — от коньяка и водки до французских вин, ликеров и шампанского.

Когда все расселись и в столовой установилась тишина, Горький, превозмогая боль в пояснице, тяжело поднялся из-за стола с рюмкой в руке и, нещадно морща бугристый лоб, глухо заговорил, то и дело прерывая слова покашливанием:

— Я хотел бы обратить внимание братьев писателей, что событие, участниками которого нам выпало счастье сегодня быть,— из тех, которые, не мудрствуя лукаво, следует отнести к разряду исторических. Надеюсь, вам понятно, почему Иосиф Виссарионович, признанный вождь Страны Советов и мирового пролетариата…

— Алексей Максимович,— дотронувшись пальцами до его локтя, прервал Горького Сталин,— Мы же не на съезде. К чему эти официальные речи? Пусть у нас будет просто дружеское застолье. А где же еще, как не во время застолья, можно по-дружески обсудить все вопросы, которые волнуют наших интеллектуалов?

— Хорошо, Иосиф Виссарионович,— согласно прогудел Горький.— Тамада из меня, честно признаться, никудышный. Я вам лучше напишу.

— Если так длинно и скучно, как «Жизнь Клима Самгина», то мы, не дослушав, всхрапнем прямо за столом,— воскликнул Толстой, уже настроив себя на роль веселого и нагловатого балагура.

— Попросим нашего тамаду сказать хороший тост.— Сталин повернулся к Горькому.

— Абсолютно верно, товарищ Сталин! — подхватил Толстой.— Тост — это мощный рычаг, это энергичный призыв к действию. Это равнозначно маршу энтузиастов!

— Первый тост, разумеется, за нашего дорогого гостя товарища Сталина,— провозгласил Горький.

— Согласен лишь в той мере, в какой этот тост поможет дать хороший старт нашей встрече,— ответил Сталин.

Все дружно выпили до дна. Сталин пил только «Кахетинское».

— Что касается вашего «Клима», то можно, пожалуй, в какой-то мере разделить мнение Алексея Николаевича,— сказал Сталин, вглядываясь в Горького.— Лучшие ваши книги — это «Городок Окуров» и «Мать».

Горький опрокинул рюмку, слегка поморщился и фыркнул в усы:

— «Мать», Иосиф Виссарионович (да позволено мне будет, как автору, иметь мнение, отличное от вашего), книга скверная. Написана в состоянии запальчивости и раздражения с намерениями агитационными после революции пятого года. Полагаю, что своей цели она — в некоторой степени — все-таки достигла, что, однако, не делает ее лучше, чем она есть. А что касается «Клима», то книжица сия по объему зело солидная. А посему рекомендую ее или вообще не читать, или читать только по средам и пятницам, в дни постные, мне кажется, что от этого она будет интереснее. А из человеколюбия предупреждаю, второй том будет еще толще.

— Да ты, Максимыч, решил нас окончательно доконать! — веселым смешком взвился Бухарин,— Когда же прикажешь исполнять дела государевы?

— Что Горький! — в тон ему ответил Алексей Максимович,— Вот один китаец в девятом веке до Рождества Христова написал книжечку, поднять которую могли лишь четверо людей, обладающих недюжинной силой.

— А что нам ждать от нашего рабоче-крестьянского графа? — спросил Сталин, когда уже пошли тосты за членов Политбюро и писателей.

— Петрушу своего добиваю, Иосиф Виссарионович, никак не добью.— Живописные гримасы дородного лица Толстого хорошо дополняли его рассказ.— Крепкий орешек, не садится на перо без стопки, хоть убей! Вот Лефорт — каким ему другом был! А на пиру примерно таком же, как нам сегодня мой тезка закатил, Петр его так саданул, что тот слег и вскорости Богу душу отдал.