Димони
Шрифт:
Съ этого дня въ немъ произошла коренная перемѣна. Прощайте, славныя прогулки, успѣхъ въ трактирѣ, серенады на площадяхъ и громкая музыка въ процессіяхъ! Димони не желалъ выходить изъ Беникофара или участвовать въ празднествахъ. Работать?.. Это дѣло дураковъ. Пусть не разсчитываютъ на него во время праздниковъ. И для подтвержденія этого рѣшенія, онъ отпустилъ послѣдняго барабанщика, присутствіе котораго раздражало его.
Можетъ-быть, мечтая иногда, какъ пьяный меланхвликъ, Димони думалъ при видѣ вздутаго живота Пьяницы о возможности того, что со временемъ пузатый мальчуганъ съ плутоватой мордочкой, маленькій Димони, будетъ аккомпанироваіь на барабанѣ трепещущимъ гаммамъ его гобоя. Теперь же онъ былъ одинокъ. Онъ узналъ счастье только для того, чтобы его положеніе стало еще грустнѣе. Онъ узналъ, что такое любовь, чтобы узнать отчаяніе. О существованіи этихъ двухъ вещей онъ не подозрѣвалъ до того, что натолкнулся на Пьяницу.
Онъ отдался водкѣ съ такимъ рвеніемъ, точно воздавалъ посмертную почесть покойной Пьяницѣ. Онъ ходилъ грязный и засаленый и не могъ повернуться въ домишкѣ безъ того, чтобы не почувствовать отсутствія этихъ рукъ колдуньи, сухихъ и острыхъ, словно когти, ходившихъ за нимъ съ материнскою заботливостью.
Онъ сидѣлъ, запрятавшись въ глубь своей берлоги, въ то время, какъ сіяло солнце. По наступленіи вечера онъ осторожно выходилъ изъ деревни, точно воръ, который прокрадывается въ засаду, и тихонько пролѣзалъ черезъ трещину въ оградѣ на кладбище съ волнистою почвою, которую природа сравняла кустарниками, кишѣвшими бабочками.
А по ночамъ, когда запоздалые батраки возвращались въ деревню съ киркою на плечѣ, они слышали нѣжную, тихую, несмолкаемую музыку, которая лилась, казалось, изъ могилъ.
– Димони? Это ты?
Музыка смолкала вслѣдъ за окрикомъ суевѣрныхъ людей, спрашивавшихъ только, чтобы отогнать страхъ.
А какъ только шаги удалялись и въ безпредѣльной равнинѣ возстановлялась шепчущая тишина ночи, тихая музыка снова начиналась, грустная, какъ жалоба, какъ далекое всхлипыванье ребенка, зовущаго мать, которой никогда не суждено вернуться.