Динарий кесаря
Шрифт:
В квартире стояла мертвая тишина, только еле слышно тикали настенные часы да с кухни доносились размеренные звуки капель, падавших из плохо закрученного крана.
Аглае Михайловне стало страшно, невыносимо страшно. Она вспомнила лицо того человека – холодное, безжалостное, насквозь фальшивое… Она ничего не знала о нем, кроме его подложного имени, которое сама же и дала ему, отыскав в архиве документы одинокого мертвеца подходящего возраста.
Впрочем, даже его настоящего возраста она на самом деле не знала: он изображал из себя пожилого человека, всячески подчеркивая старческую немощь, болезненность, медленно ходил, опираясь на палку… Но временами распрямлялся, становился гибок и стремителен, как дикий зверь, как опасный и безжалостный хищник…
Аглая Михайловна подозревала, что и седина его фальшивая, искусственная, и морщины тщательно наведены гримом…
«Почему он сегодня так разозлился на нее? – спрашивала себя Аглая уже который раз за сегодняшний вечер. – Что я сделала не так? Почему он так рассвирепел, услышав фамилию следователя из прокуратуры? Следователь Знаменский… Павел Павлович…»
Это имя казалось ей смутно знакомым. Удивительно знакомым. О чем-то оно ей напоминало…
И вдруг Аглая Михайловна вспомнила популярный телесериал советских времен – «Следствие ведут знатоки»… Знатоки. Знаменский, Томин и Кибрит. Следователя Знаменского, главного в этой бригаде знатоков, звали именно Павлом Павловичем.
Ну надо же, как ее провели! Понятно теперь, почему он так разозлился! Что ж, и на старуху бывает проруха! А почему он велел ей сидеть сегодня дома, никуда не выходить?
И тут же Аглая Михайловна поняла, почему.
И от страха мурашки побежали по ее коже.
Сейчас он придет к ней, придет, чтобы расправиться с ней, заставить замолчать раз и навсегда!
Она вспомнила его холодные безжалостные глаза и поняла, что для него это не составит ни малейшего труда.
Аглая Михайловна вскочила и заметалась по квартире. Бежать, бежать! Немедленно бежать отсюда! Бежать туда, где он ее не найдет! Бежать, пока не поздно! Она сидит здесь, как в клетке, покорно ожидая смерти… Как овца на бойне… как глупая беспомощная овца… Немедленно бежать!
Но куда? У нее нет ни друзей, ни родственников, ни хороших знакомых, к которым можно обратиться за помощью в трудную минуту, к которым можно так вот запросто завалиться вечером… Со всеми она умудрилась рассориться, всем успела сделать или сказать какую-нибудь гадость. Она никогда не умела ладить с людьми… Тогда, может быть, просто уйти из дома, пойти в какое-нибудь людное, оживленное место…
Но было уже слишком поздно.
В дверях ее квартиры послышалось осторожное, едва слышное царапанье – как будто собака когтями тронула дверную ручку.
У него не было ключей от ее квартиры, но Аглая Михайловна не обольщалась, она не сомневалась, что для такого человека открыть без ключа замок – то же, что для любого другого нажать на кнопку лифта или развернуть газету. Она застыла перед входной дверью, в ужасе глядя на медленно поворачивающуюся дверную ручку. Руки и ноги у нее стали будто ватными. Она не могла шевельнуться, прикованная к месту безумным страхом.
Наконец с едва слышным скрипом входная дверь открылась, и на пороге квартиры появился он, тот, кого она так боялась, – высокий, худощавый мужчина лет шестидесяти…
Впрочем, возраст его был фальшивым, как и его имя, как и все остальное в этом человеке. Аглая Михайловна, внимательно вглядевшись в его лицо, заметила, что в спешке или от волнения он слегка смазал грим, и под тщательно нарисованными морщинами проглядывает молодая свежая кожа.
– Здра… Здравствуйте, – проговорила Аглая, с трудом справившись со своим голосом. – Вы… вы решили приехать? Навестить меня?
– Навестить, – глухо проговорил он и двинулся к ней, неотвратимо тесня в направлении гостиной, – посидим, поговорим. А то давно знакомы, а все как-то поговорить по душам не получается… Дела все, дела… А ведь надо чаще общаться! – Он криво усмехнулся, процитировав популярную телевизионную рекламу, и Аглая Михайловна послушно и жалко хихикнула, неумело пытаясь хоть как-то подольститься к нему.
Неловко пятясь перед неумолимо надвигающимся на нее мужчиной, она вошла в гостиную и плюхнулась в глубокое кожаное кресло, не сводя глаз со своего страшного гостя.
– Ну что ж, Аглая, – проговорил он с какой-то неотвратимой, зловещей душевностью, – выпьем-ка мы с тобой коньячку! Так сказать, для настроения. Есть у тебя коньяк?
– Есть, – еле слышно ответила Сковородникова, мотнув головой в сторону встроенного бара.
Мужчина прислонил к стене свою трость, открыл бар, достал оттуда бутылку янтарного «Ахтамара». Аглая Михайловна любила иногда грешным делом выпить рюмочку хорошего армянского коньяку. Взглянув на его руки, она увидела, что ее гость не снял тонких кожаных перчаток, и это внесло в происходящее последнюю несомненную уверенность.
Все так же в перчатках он достал из горки две рюмки, поставил одну из них на журнальный столик, со второй в руке на мгновение отвернулся; почти не скрываясь, что-то положил в нее, затем налил коньяк и твердой, недрогнувшей рукой протянул рюмку Аглае:
– Пей!
– А… А вы? – проговорила она побелевшими от ужаса губами и трясущейся рукой приняла у него рюмку.
– Я тоже выпью. – И он спокойно, твердо, не пролив ни капли, налил коньяк во вторую рюмку.
– Я… Я не хочу! – слабым голосом произнесла Аглая, отодвигая свою рюмку в сторону.
– Пей, сука! – тихим страшным голосом проговорил мужчина и потянулся за своей тростью. – Пей, я тебе сказал!
И в это время за спиной у него, в коридоре, послышался негромкий, но вполне отчетливый скрип. Такой же, какой раздался незадолго до того, – когда сам он открыл дверь и вошел к Аглае в квартиру.
С молниеносной реакцией опытного, матерого хищника мужчина кинулся в коридор… и тут же снова появился на пороге комнаты, пятясь, с высоко поднятыми руками.
А вслед за ним вошел невысокий человек лет тридцати пяти, с неброской, но привлекательной и мужественной внешностью, держа в руке небольшой черный пистолет.
– Ну здравствуйте, господа хорошие! – насмешливо проговорил этот новый персонаж, быстрым взглядом окинув комнату, и указал стволом пистолета на второе кресло: – А ты садись сюда, в ногах правды нет! Тем более что человек ты уже не молоденький… Или я ошибаюсь? Тогда, на набережной возле загса, ты был на редкость проворен… А тросточку-то не трогай, не надо, как-нибудь без нее обойдешься! – прикрикнул он, заметив, что «старик» потянулся за своей страшной палкой.