Дипломная работа
Шрифт:
– Учиться, учиться и ещё раз учиться! – повторяю я, – Учиться надлежащим образом, овладевая новыми знаниями на пользу себе и Родине!
С трибуны я сошёл на подгибающихся ногах, отчаянно надеясь, что никто не видит моего состояния.
– Экий ты бледненький, чуть не с прозеленью, – озабоченно сказал дядя Фима, закопавшись в кармане, – куда я его…
– На! – Товия пхнул мне под нос уже открытую фляжку, – хлебни!
– С ума сошёл!? – возмутился Бляйшман, обжигая его взглядом, – Ещё вырвет на нервах!
– А…
– Б… – передразнил дядя Фима, сунув мне кусок коры, – пожуй-ка! Йохимбе, хорошая штука!
Морщась от неприятного вкуса, старательно изображаю козла, слушая выступающих. Наши, африканеры, жиды, французы и Бог весть, кто ещё.
По-русски говорят, на африкаанс… благо, его с пятого на десятое все понимают. Франки и германцы с переводчиками, и порой смешно выходит…
" – Хорошая кора, надо будет у дяди Фимы поинтересоваться, да глядишь, в партнёрство войти!"
… особенно когда сперва с надрывом толкает речь оратор, рубя воздух жестами, а вслед за ним, а то и перебивая – переводчик. Кажется, что они друг с дружкой на трибуне дебаты затеяли… х-хе!
– Силён! – подошедший дядя Гиляй, пряча фляжку во внутренний карман, хлопнул меня по плечу, обдав запахом арманьяка, – А я тут, до речи ещё твоей, в толпе прошёлся… вы знали, што в Кантонах просто Новгородов и с разными приставками почти два десятка?
– Эко… – удивился я, сплёвывая вязкую горьковатую слюну на вытоптанную до корней траву, – так-то слышал, што не один, но штоб столько?
– Антон Палыч, Антон Палыч! – извинившись перед дядей Гиляем одними глазами, пробиваюсь через редкую толпу к именитому писателю. Интересности от Владимира Алексеевича я и потом успею – благо, живём все по соседству. А вот Чехова ловить нужно, а то опять в вельд сорвётся!
Одни только рассказы да повести в газетах появляются, а это хоть и…
… интересно, но не хватает живого общения с человеком, да и планы на него – ого-го!
– Егор Кузьмич, – он пожал мне руку и снова переложил тросточку в правую.
– Ну мы договаривались, Антон Палыч… – мне становится неудобно, – просто Егор!
– Э, нет! – Чехов весел, бодр, слегка нетрезв, бронзов от загара и жизни в саванне, – Только не сегодня! Сегодня ты Егор Кузьмич, и никак иначе!
– А знаешь… – сменил он тему разговора, – помог ведь твой совет! Отживел, как в народе говорят!
– Ой, как здорово! – искрюсь радостью и улыбкой, – Слу-ушай… Антон Палыч, а у меня ведь на тебя большие планы!
– Университет? – он тросточкой приподнял шляпу и изогнул весело бровь, не обидно посмеиваясь над моим щенячьим энтузиазмом.
– Как ты… а, ну да! Хм… кафедра русской литературы, а?! И всё… – выделяю голосом, – вот прямо всё по своему разумению устроить можешь!
– Хм… – Чехов задумчиво качнулся на носках, и констатировал не без нотки сожаления в голосе, – не выйдет. Образование у меня не профильное…
– Это как раз ерунда! – хватаю его за руку, готовый уговаривать, ибо Чехов… ну Чехов же! Если не он, то кто?!
– … да и сыровато в Кантонах для меня. Боюсь, как бы ухудшение не началась.
– А… ну да, тогда лучше не надо! – сникаю я, и тут же нахожу плюсы, – Ну и так хорошо! Жив, относительно здоров… это ж сколько ещё написать успеешь!
– И это тоже… – Чехов выцепил глазами очаровательную женщину лет тридцати, продефилировавшую в нескольких метрах от нас, и…
… глазками в Антон Палыча, как из корабельных орудий главного калибра!
– Да иди уже, – смеюсь, – и это тоже, да! Успеешь! Теперь – всё успеешь!
Хмыкнув, отсалютовав мысленно Чехову, и порадовался, что сценическая оратория уже закончилась, и не нужно снова подниматься, представляя очередного оратора. И…
… забавно, но только сейчас обратил внимание, что не было никаких пригласительных и фэйс-контроля, а сегрегация – вот она!
Те, которые "право имеют", на пятачке вокруг сцены, прочие – в отдалении. Само так получилось, вот ей-ей! Нет никакого разделения на "чистую" и "нечистую" публику, а поди ж ты… безо всяких городовых поделились.
– Егор Кузьмич! Егор Кузьмич! – окликнул меня кто-то запыхавшийся.
– Александр Никитич! Вальцуев, верно? – жму руку студенту.
– Вы… помните? – вид ошарашенный и взъерошенный, как у не ко времени разбуженного филина. Луп-луп глазами… и голову набок, давно не стриженную.
– До старческой деменции далеко, – искренне удивляюсь вопросу.
– А… ну да, – он справляется с волнением, – мы с товарищами…
Судорожное движение подбородком куда-то в сторону, не отпуская моей руки.
– … попали под каток репрессивного аппарата, и… вот, волчий билет, и…
– Ага, ага… и много вас? – оглядывая подтянувшихся товарищей, изрядно потрёпанных и выглядящих неважнецки.
– Пятеро, – он зачем-то оглядывается на друзей, отпуская наконец мою руку, – а вообще двадцать два человека бывших студентов прибыло.
– Только, – смущается Александр Никитич, – не могу ручаться за всех. Полагаю, не все наши товарищи готовы… хм, вновь стать студентами.
– Не страшно, – смахиваю его смущение улыбкой, – нам образованные люди край как нужны! А учиться можно будет и без отрыва от работы! Вам есть где остановиться?
Остановиться было негде, равно как и не на что…
– Не страшно! Остановитесь у меня…
– Право слово, Егор Кузьмич… – начал было Вальцуев.
– Не стесните, – перебил я, – и да – вполне удобно! Пустующих комнат у меня полно, еда здесь дёшева необыкновенно, так што в тягость не будете! Заодно и расскажете новости московские.
– Вы, кажется, по части естественных наук, – перескакиваю с темы, сбивая неуместное смущение, – так?
– Биолог… то есть, будущий биолог! – спохватывается Александр Никитич, поправляя пенсне.