Чтение онлайн

Как бы в подтверждение этих проникновенных слов вновь загудел бубен. И хотя сам посредник между миром людей и миром духов выглядел не особо впечатляюще (очень не хватало ему медвежьей шкуры на плечах, магической раскраски на лице и перьев филина на голове), инструмент, с помощью которого поддерживалась связь с этими духами, невольно внушал уважение. Кожа, натянутая на нем, почернела от времени, мелкие медные колокольцы позеленели, а многочисленные значки, выцарапанные на ободе, обозначали прозвища прежних владельцев.

Темп ударов по бубну тем временем все возрастал и возрастал. Шаман, по-прежнему не открывая глаз, волчком закружился на месте. Синяков, понимавший толк в физических упражнениях, даже позавидовал его неутомимости и проворству. Затем шаман затянул песню (если только набор этих бессвязных и монотонных выкриков можно было назвать песней).

Зрелище было достаточно забавное, но Синяков никак не мог взять в толк, зачем Дрозду (да и без Стрекопытова здесь тоже не обошлось) понадобился весь этот цирк. Развлечь они его, что ли, хотели? Или вдохновить на дальнюю дорогу? Так уж пусть бы лучше какая-нибудь стриптизерка сплясала. Говорят, их сейчас можно прямо на дом приглашать… Или шаман дешевле обходится?

Время между тем шло. Шаман, похоже, впавший в экстаз, выделывал умопомрачительные коленца. Бубен грохотал, как сердце до полусмерти загнанного великана. Сковородка продолжала смердеть.

Постепенно Синяковым начала овладевать какая-то странная апатия. Все его тело отяжелело, как это бывает при разгоне на карусели, и он, по примеру Стрекопытова, присел в углу кухни на корточки.

Шаман то падал на пол, то, наподобие ваньки-встаньки, вскакивал на ноги. При этом он ни на мгновение не переставал бить колотушкой в бубен. По-видимому, его слова дошли-таки до духов неба и преисподней, и теперь те играли его телом, как мячиком.

Лента с головы шамана давно слетела, и копна густых волос скрывала его лицо. Когда же во время особо резких пируэтов волосы разлетались по сторонам, становились видны жутко поблескивающие белки закатившихся глаз и пена, пузырившаяся на бледных губах.

Синяков подумал, что, если так будет продолжаться и дальше, парню придется вызвать неотложку. Однако мысли его были какие-то вялые, безучастные, не побуждающие к конкретному действию.

Вскоре у Синякова, непривычного к такой позе, затекли ноги. Он попробовал встать, однако с недоумением убедился, что не может даже пальцем пошевелить.

Повода паниковать не было, и Синяков первым делом попытался сосредоточиться, как это он привык делать раньше, когда попадал в критическое положение на борцовским ковре. Тут его ожидал новый неприятный сюрприз – утратив власть над своим телом, он заодно утратил и память. Все вылетело из головы – и собственное имя, и предыстория происходящих сейчас событий, и причина, по которой он оказался в этой полутемной, замызганной кухне.

Теперь перед его глазами мельтешил не только этот странный человек с бубном в руке, но и все окружающие предметы – газовая плита, колченогий стол, помойное ведро, батареи пустых бутылок, выстроившихся вдоль стен, и даже сами стены.

Это круговращение все ускорялось, пока не превратилось в бешеный водоворот. Сам Синяков не мог не то что двигаться, а даже дышать. Невыносимая тяжесть навалилась на него и стала затягивать в жерло бездонной воронки.

Она вела не на небо, а в преисподнюю, это Синяков знал точно. Так же точно, как и то, что там его ожидает смерть. Жуткая и мучительная смерть, до которой не могли додуматься даже самые жестокие из людей. Смерть от когтей и клыков владык преисподней, а может быть, от их ласк.

Его обманули. Ему пообещали, что отправят в путешествие к сыну, а отправили туда, откуда нет возврата… Кому-то нужно, чтобы он навсегда исчез из этого мира… Но почему для этого понадобилась столь грандиозная, прямо-таки мистическая западня? Разве нельзя было обойтись ножом или пистолетом? Ах да, духи преисподней, наверное, презирают оружие людей…

За мгновение до того, как расстаться с жизнью – не с жизнью вообще, а лишь с прежней жизнью, потому что впереди его ожидала другая жизнь, жизнь-мука, жизнь-страдание, жизнь-ужас, – Синяков далеко внизу под собой увидел город, вернее, только его крохотную часть… Деревья без листьев, улицы без пешеходов, храмы без крестов…

Когда он пришел в себя, одеяло с окна было снято, а запах адской смолы почти выветрился. Возле распахнутой форточки стоял шаман, все еще очень бледный, но похожий уже на человека, а не на гальванизированный труп, и жадно вдыхал свежий воздух.

Синяков ощущал себя не хуже и не лучше, чем обычно, только немного побаливал нос. Он осторожно тронул его, и на ладони осталась кровь.

– Разбил, когда о стенку ударился, – спокойно пояснил шаман. – Но это и к лучшему… Духи любят человеческую кровь. Даже больше, чем клопы. Нет лучшего способа привязать их к себе, чем окропить кровью. Своей, естественно.

В другой обстановке Синяков счел бы эти слова бредом, но после всего пережитого уже ничему не удивлялся. Правда, в реальности небесного мира он был не вполне уверен, однако в том, что преисподняя существует, не сомневался, по крайней мере в настоящий момент. (Так бывает с только что проснувшимся человеком, некоторое время еще пребывающим под впечатлением сна-грезы или сна-кошмара.)

Тут на кухне появились Дрозд и Стрекопытов. Последний приволок с собой бутылку водки, на горлышко которой была надета хорошо знакомая Синякову серебряная стопка.

– Выгнал я всю эту шушеру к едреной маме, – сообщил он тоном человека, только что закончившего нелегкий, но важный труд. – Надоели, вурдалаки… Пусть в подъезде допивают.

Синяков охотно принял предложенную ему стопку, но выпить не сумел, расплескал – не то губы онемели, не то чересчур сильно дрожали руки.

– Малость сдрейфил? – поинтересовался у него на удивление трезвый Стрекопытов. – Бывает… Зато теперь всегда с удачей будешь. Как Клавка Метла со своим протезом.

– Это как сказать, – задумчиво произнес шаман, не отходивший от окна.