Диснейленд
Шрифт:
– Куда ты так несешься? – проговорила Дорота. – Отдай книгу.
Когда мы вышли из ворот, я убавил шаг. Вернул ей книгу.
– Тоже пробавляешься глупым чтивом. И не стыдно тебе увлекаться детскими сказками?
– Много ты понимаешь! Это очень мудрая книга. Знаешь, я прыгнула сегодня на дистанцию шесть и три десятых.
– Э, не верю!
– Не веришь? Тогда вернемся, и спроси мэтра. Он сам замерял.
Она поволокла меня обратно.
– Ну, ладно, ладно. Верю. Только отпусти меня.
Дорота отпустила меня и задумалась.
– Скажи, пожалуйста, почему мэтр ко мне придирается?
– Придирается к тебе? Понятия не имею. Он никогда ни к кому не придирается.
– А ко мне придирается. Ты сам был свидетелем. На что он намекал, когда сказал, что не подозревал у меня чего-то?
– Слушай, Дорота. Почему ты так чудовищно глупа?
– Почем я знаю?
– Небось просто прикидываешься. Признайся, нарочно притворяешься, что глупа, как пробка.
– Честное слово, не прикидываюсь. Значит, ты не знаешь или не хочешь сказать, почему мэтр придирается ко мне?
Я не отвечал. Дорота тоже молчала.
– А я знаю, – сказала она немного погодя. Сказала так, как говорят себе.
– Тебе в какую сторону? – спросил я на углу улицы Мицкевича. Я боялся, что она не торопится и захочет меня проводить.
– Мама ждет меня обедать. Но она может и подождать. Я ужасно не люблю спешить.
– Нехорошо заставлять ждать старенькую мать.
– Старенькую? Ты что, спятил? Моя мама еще хо-хо! Ей только сорок, меня она родила в двадцать лет. Как раз в моем возрасте. Разве это не смешно?
Я ничего не ответил, лихорадочно соображая, как бы от нее отделаться.
– Что? Разве не смешно?
– Ужасно смешно. Ну, мне налево. До свидания.
– Постой! Я могу тебя проводить. Я не тороплюсь.
– А я тороплюсь. Пойду быстро, а ты спешить не любишь. Тебе за мной не угнаться.
– Ты что, рехнулся?
– Сколько раз я просил тебя, не выражаться так грубо.
– А что в этом грубого?
Я не нашелся, что на это ответить.
– Ну, скажи, почему это грубо?
– Не знаю. Грубо, и все. Причем тут: рехнулся?
– А зачем ты говоришь, что мне не угнаться за тобой? В стометровке ты не смог бы меня обойти.
– Я? Ха-ха!
– Конечно, нет. Мой результат – двенадцать и шесть.
– Во-первых, такого времени у тебя не бывает, а, во-вторых, я прохожу стометровку за одиннадцать секунд.
– Ха! Когда никто не видит.
– Спроси у мэтра.
– Много он знает!
– Я вот передам ему, что ты о нем говоришь.
– Пожалуйста, передавай. Плевала я на него.
– Послушай, Дорота, ты иногда…
– Ну? Ты несешься как угорелый, а я шутя поспеваю за тобой. Ну, что скажешь? А если захочу, могу идти быстрее тебя. Убедился?
– Дорота, мама заждалась тебя!
– Знаешь, она спуталась с одним актером.
– Это еще не повод, чтобы опаздывать к обеду.
– Разве не смешно, что она путается с актером? Последний раз, когда я была в театре, он играл епископа. Я думала, что сдохну, когда представила себе, как…
– Дорота, побойся бога…
– Мама у меня красивая и выглядит лет на тридцать, не больше. Она бесится – я для нее помеха: выдаю ее возраст. Но вообще-то она хорошо ко мне относится, очень хорошо. Знаешь, у нее громадные голубые глаза и великолепные волосы, густые и светлые…
– Дорота, побойся бога! Я ведь прекрасно знаю твою мать, я с ней на «ты», на прошлой неделе она вырвала мне зуб, а позавчера я у вас ужинал. Ну!
– И сразу умотал. Испугался своей Агнешки. Пришлось бы давать объяснения, почему ты задержался у зубного врача. А ты, наверное, не сказал ей, что у нас ужинал. Твоя Агнешка страшно меня не любит. Почему она меня терпеть не может?
– Тебе это приснилось.
– Мне никогда не снится такая ерунда. Раз ты знаешь мою маму, почему же ты говоришь про нее «старенькая»? Видно, ты ее все-таки не знаешь.
– Ох, Дорота. Я просто пошутил.
– По твоему тону трудно было понять, что ты шутишь. И за что она меня не любит, эта Агнешка? А ты, оказывается, у нее под башмаком.
– Дорота, иди-ка ты домой. Может, твоей маме нужно куда-нибудь пойти.
– Ох, боже мой, я совсем забыла, что она собирается на концерт.
– Ну вот! Тебе следует поторопиться.
– А кто там играет и на чем?
– Кажется, пианист с мировым именем.
– А плевала я на него…
– Дорота, до свидания!
– Постой, я сейчас уйду. Только провожу тебя до угла Крупиичей. Не знаю, почему мне сегодня так страшно хочется поболтать. А больше всего я люблю болтать с тобой.
– Ты не идешь с мамой на концерт?
– Ты что? Чтоб я пошла на концерт в филармонию? Меня это абсолютно не волнует. Такая скучища, хуже не придумаешь! Ты, конечно, потащишься со своей Агнешкой.
– Конечно, пойду. А то как же? Ведь это – мировая знаменитость.
– А мне какое дело, что он – мировая знаменитость, если он нагоняет на меня скуку? Да будь он хоть в пять раз знаменитей, я бы все равно не пошла. И не стала слушать пианистов, исполняющих в филармонии всякую чушь. Пожалуй, я пошла бы на Падеревского. Да, на Падеревского пошла бы.
– Падеревский умер.
– Ну, если он был бы жив.
– Почему именно на Падеревского?
– Не знаю. Но Падеревского я хотела бы послушать. А на этого не пойду. Мучайтесь одни. А я пойду в кино. У меня есть контрамарки.
– Киношник в очках дал, который тебя обхаживал?
– Ну и что? Да, он.
Мы дошли до Крупничей.
– До свидания, – сказала Дорота. – Я собиралась проводить тебя только досюда и дальше не пойду, даже если бы ты умолял меня.
– Я постараюсь мужественно перенести этот удар. До свидания, Дорота!