Диссидент
Шрифт:
Я встал, обогнул стол, подошёл к Норе и, нагнувшись, прошептал на ухо:
– Надень трусики.
– Хорошо, – также тихо проговорила Нора, довольно громко чмокнула губами в щёку, а затем слегка отстранилась в сторону, и кокетливо произнесла: – Сэр Сэсил заждался вас, лорд Лесли.
Я улыбнулся Норе и направился к двери, за которой ожидал сэр Вальтасар…
Дядюшка Вальтасар, дальний родственник по материнской линии, сидел за огромным имитирующим отделку дубом пластиковым столом. Он перекатывал из правой стороны рта в левый и обратно, короткий обрубок сигары. Перед ним лежал лист искусственного пергамента, на котором он что-то писал «гусиным» пластиковым пером, время от времени макая перо в чернильницу с полимерными чернилами…
Сэр Сэсил – традиционалист. А это означает, что королевский законопроект должен быть написан на пергаменте, прописным текстом. А саму «пропись», следовательно, необходимо «излагать» вручную, пером. Его не смущало, что по правую руку от него стоят, «запылённый временем», комп и принтер. На них можно было набрать и распечатать полимерными чернилами, соответственно, текст любым шрифтом, в том числе имитируя почерк самого сэра Сэсила…
Дядюшка Вальтасар поднял задумчивый взгляд от стола, за которым он творил государственные дела, и некоторое время пристально смотрел на меня.
– А, Лесли, мой мальчик, проходи, – наконец-то узнав вторгнувшуюся персону, проговорил сэр Сэсил.
Я подошёл и сел напротив него в большое и мягкое кресло из дорогого кожзаменителя, пытаясь при этом держать спину прямой. Получилось плохо: «фундамент» съезжал вглубь кресла, предлагая спине «прилечь» на мягкую спинку. Приняв за аксиому тщетность предпринятых усилий, я сдался, откинулся на спинку кресла, и расслабился.
– Как там наша девочка? – спросил сэр Сэсил и изобразил на лице улыбку.
– Торопится, – ответил я и пояснил тоном старика с «одряхлевшим» опытом: – Ей всего лишь восемнадцать лет, дядюшка. В таком возрасте всегда хочется добиться всего и сразу.
– Да, да, да, – с налётом задумчивости и продолжая улыбаться, проговорил сэр Сэсил, а затем произнёс, не закончив вопроса: – А вы там с ней не?..
– Нет, – ответил я, понимая, о чём он спрашивает, и, вглядываясь в улыбающееся лицо дядюшки, спросил в свою очередь: – Почему вы так решили?
Сэр Сэсил улыбнулся ещё шире и вместо ответа постучал себя пальцем по щеке и кивнул в мою сторону.
Я достал из внутреннего кармана камзола телефон, включил функцию «зеркало» и увидел на левой щеке «отметину» губной помады Норы…
«Интересно, – подумал я, – это «роспись» признательности наивной юности? Или «печать» неопытной женщины, интуитивно осознающей своё право помечать всё в качестве потенциального объекта для внимания?»
Сэр Вальтасар предложил салфетку, и я стёр со щеки помаду.
– Кстати, дядюшка, – произнёс я доверительно, стараясь отвлечь Сэсила от навязываемого билля, – я придумал, как помочь Норе, – и сделал паузу.
Вальтасар вперил в меня заинтригованный взгляд, и на его лице промелькнула тень подозрительности: не собираюсь ли я покуситься на закон и традиции? Чтобы снять все волнения и противоречия, возникшие у него, продолжил:
– Мы завтра отправимся к адвокату, и я просто оформлю заявление. Ну, без всего этого… – я не закончил фразу, размахивая перед собой руками: что-то сегодня слишком много «во мне» жестикуляций.
– Bravissimo! – произнёс сэр Сэсил, его лицо изобразило умиление, а в уголках глаз появилась влага. – Ты молодец, мой мальчик! В тебе столько благородства. Настоящего благородства! Ты истинное воплощение традиций и установлений. Ты на деле, а не формально пытаешься следовать нашему многовековому образу жизни, – растроганно проговорил он.
Вальтасар порывисто отодвинул от себя лист пергамента, с предосторожностью сунул перо в чернильницу, протянул руку в сторону маленького напольного бара и достал из него пузатую бутылку отвратительного ментолового ликёра. Другая его рука «нырнула» куда-то под крышку стола и «вынырнула» на поверхность с двумя позвякивающими стаканами для виски.
Сэр Сэсил с громким «бум» откупорил бутылку и «от щедрот своих» наполнил ровно до половины оба стакана.
– Выпьем за это, – торжественно произнёс он, громко «всосал» в себя часть жидкости, и выдохнул в моём направлении «букет свежести», больше напоминающий собой ледяной восточный ветер, а не «отработку» лёгких стареющего традиционалиста.
Мне ничего не оставалось делать, как присоединиться к нему. И чтобы сразу покончить с ненавистным ликёром, я опрокинул в горло всё содержимое стакана, чувствуя, как пищевод и желудок подвергаются тотальной анестезии или, возможно, превращаются в личную криогенную камеру.
После полученной дозы отвратительного ликёра захотелось курить, но курить было нельзя. Нельзя потому, что курение в нашем королевстве объявлено вне закона. Можно конечно, как сэр Сесил, сосать, словно леденец сигару во рту, носить при себе табак или сигареты, но только не курить. Конечно, многие курили табак, но тайно, дома, фильтруя воздух специальными установками, дабы датчики дыма не улавливали никотин. Подобное положение вещей устраивало полицию, а самое главное – общество. Ведь человек так устроен: если он догадывается или знает о преступлении – это ещё не преступление. Преступление возникает тогда, когда тебя ловят с поличным, или предъявляют предосудительное…
– О чём задумался, мой мальчик? – глядя на меня, спросил Вальтасар.
– Ни о чём, – ответил я, пожал плечами, и дабы польстить ему высказал двусмысленность: – Прислушиваюсь к ощущениям от выпитого ликёра.
– Ещё? – спросил Вальтасар, и на его лице заиграла улыбка человека, полагающего, что есть те, кто окончательно и бесповоротно «переваривают» его гастрономические пристрастия. И в данном случае неважно, к какому виду кухни относятся предпочтения: продуктам, человеку, обществу – главное приправа, которой сдабривают тот или иной объект «употребления».
– О, нет, спасибо, – поспешно ответил я, но, уловив некий негативный подтекст, пояснил: – Увы, дядюшка, алкоголь расслабляет, а время отдыха ещё не настало.
Сэр Сэсил слегка вскинул подбородок, демонстрирующий упрямство или, иначе говоря, целеустремлённость (это зависит от точки зрения: ваша – целеустремлённость, чужая – упрямство). В его серых с «налётом пепла» глазах появились искорки. Наконец, он снова улыбнулся. Улыбка была «тёплой» и, я бы сказал, сентиментальной. Он снова выдохнул в мою сторону, но уже потеплевший «восточный ветер» и растроганно произнёс: