Чтение онлайн

Телефон затрезвонил. Мелодия была обычная: звонил неизвестный.

Люси посмотрела на мобильник, как на гремучую змею, но всё же подняла трубку.

— Девочка, — сказал знакомый голос. — Девочка в больничке. Найди девочку.

— В какой? В какой больничке? — отчаянно закричала Уисли. Она сразу поняла, о какой девочке идёт речь.

— Ты знаешь. Больница святого хр — хр — хр… — в трубке что-то затрещало, потом звук пропал.

Детектив в недоумении покрутила трубку между пальцев.

— Дай я посмотрю, — попросил Рой, надеясь быть полезным хотя бы в этом.

— Аккумулятор разрядился, — разочарованно сказал он, отдавая Люси трубку.

— Странно, — задумчиво протянула Уисли. — Я заряжала его ещё утром.

— Лучше бы он разрядился пораньше, — неуклюже пошутил Рой, энергично вбивая свои крепкие ноги в узкие джинсы. — Тогда бы уж мы…

— Я надеюсь, — ответила Люси, одеваясь, — что это ненадолго. Мы сможем вернуться сюда ещё засветло.

Выходя на улицу, она на всякий случай прикрыла голову руками. Но напрасно: бутылка, брошенная неведомой рукой из соседнего переулка, просвистела мимо.

Открытие выставки было приурочено к дню рождения супруги Президента Соединённых Штатов Америки. Это было, можно сказать, тем невинным лукавством, которое позволяют себе устроители подобных шоу в надежде снискать благорасположение сильных мира сего.

Впрочем, на сей раз этот жест воспринимался, скорее, как дань традиции. Крупнейшая за всю историю Нью-Йорка выставка современного искусства — в новом, только что отстроенном корпусе — просто не могла не привлечь всеобщего внимания.

Владимирильич легко миновал многочисленную, но бестолковую охрану, уныло копающуюся в сумках и пакетах белых мужчин. Немного грима на лице и руках, роскошный спортивный костюм и золотая цепь, свисающая между ягодиц и прикреплённая к ширинке — последний писк «чёрной» моды — не оставляли сомнений в его солидности и благонадёжности. Даже тяжеленная сумка, заметно оттягивающая вниз тренированное плечо маньяка, не внушила подозрений.

Какой-то афроамериканец в форме попытался было остановить его, но Лермонтов окинул его презрительным взглядом и выругался по-русски. Полицейский, подумав, что перед ним нативный афроафриканец — внушительная фигура маньяка в этом убеждала, как и незнакомый язык — тут же назвал его «братом» и дружески порекомендовал туалет, где можно закупиться первосортным порошком, необходимым для восприятия шедевров.

Лермонтов поморщился. Он не доверял наркодилерам, так как сомневался в экологической чистоте их продукции.

Он шёл, краем глаза замечая тела коров, распятые на крестах из замороженной бычьей спермы, охлаждаемые жидким азотом, дароносицы с чёрной икрой, покрытой позолотой, фигуру Богоматери, сшитую из абортивного материала, и прочие работы, смело обличающие христанское мужское шовинистическое ханжество и лицемерие. Их одобрительно рассматривали мусульмане, иудеи и геи, смотревшиеся как органическая часть композиции.

В других залах шумели перфомансы. Кто-то отдавался механическому кентавру с огромным раскалённым паяльником под брюхом. Ещё один вытаскивал себе кишки при помощи китайских палочек для еды. Черноволосый худощавый тип с татуировкой под левой ключицей лежал в прозрачной ванне со смесью кислоты и анестетика и тихо, печально растворялся, шепча немеющими губами стихи Эмили Дикинсон.

Всё это не привлекало пресыщенную публику — только около ванны с кислотой стояли две девицы в солнцезащитных очках и обсуждали качество кислоты. Прислушавшись, Лермонтов понял, что речь идёт о ЛСД.

Дальше стало попадаться кое-что любопытное — электронные куклы из секс-шопа, занимающиеся друг с другом бесконечным куннилингусом, сияющий разноцветными огнями стеклянный муляж мозга с колонией тараканов внутри, или лабораторные лягушки и крысы, распластанные на каких-то приборах. Тут Владимирильич остановился послушать: судороги умирающих тварей обрабатывались электроникой и транслировались через колонки, что порождало любопытные музыкальные эффекты. Одна жаба с накрученными на вилку для спагетти внутренностями весело подыхала в стиле хип-хоп, другая, поджариваясь на электрической спирали, тянула длинную, заунывную мелодию — что-то вроде этно. Лермонтов протянул руку и ловко выковырнул ей ногтем глаз. Из динамика исторглась пронзительная синкопа, достойная золотого саксофона Чарли Паркера.

Далее он посетил залу, где каждый час взрывалась граната образца начала прошлого века, всего их должно было взорваться тысяча девятьсот четырнадцать — это был динамический памятник первой мировой войне. Корпус здания, укреплённый титановыми балками, ощутимо потряхивало. Критики, укрытые растрескавшимся бронестеклом, оживлённо обсуждали эстетические характеристики каждого взрыва.

Неплоха была и огромная, размером с надувной бассейн, раковая опухоль, выращенная в лабораторных условиях — багрово-сизая, покрытая сеткой сосудов, с многочисленными подключёнными к ней трубками и приборами, она внушала неподдельное уважение. Рядом стояла небольшая жаровня, на которой художник, выставивший опухоль, поджаривал её кусочки на маленьких шампурах и угощал шашлыком посетителей. Лермонтов тоже попробовал опухоль и нашёл её солоноватой, но вкусной. Он любил органическую еду.

Всё эти любопытные штучки, однако, не имели отношения к основной цели. То, что ему было нужно, находилось не здесь. Лермонтов начал нервничать.

— Вы что-то ищете, мистер? — услужливый охранник-филиппинец обратил внимание на его хаотические перемещения и проявил ответственность.

— Да. Мне нужна бомба.

— Атомная бомба, мистер? — уточнил охранник.

— Да, разумеется, — тень улыбки пробежала по бледному лицу Лермонтова, в тёмном провале рта зловеще засияли металлокерамические резцы.

— Это рядом. Третий павильон налево, — филиппинец указал направление.

Иеремия Буллшитман смотрел на детектива Люси Уисли, катая между губ обгорелую спичку. Смотрел он недовольно, свирепо и в то же время грустно и с недоумением.

Уисли хорошо знала этот взгляд шефа. Но он никогда не смотрел так нанеё. Это было невозможно. То был особенный взгляд, которым Иеремия Амадей Каин Буллшитман обычно смотрел на подозреваемых в тяжких преступлениях. Более того — на подозреваемых, в вине которых он был уверен.