Чтение онлайн

Сцепились мы (вполне дружелюбно и легко) по одному-единственному поводу. Проведав, какого рода занятиям я предаюсь, Мадлен полюбопытствовала:

– А не совестно вам убивать людей, точно дикое зверье?

На что я возразил:

– А вам не страшно выпускать дикое зверье на волю, делая вид, будто людей освобождаете?

Мы поспорили, каждый остался при собственном непоколебимом убеждении: так бывает неизменно. И все-таки простились добрыми приятелями. Благодарными друг другу за чудесный вечер. Тем и окончилось.

Года полтора спустя привелось узреть фото Мадлен во всех окрестных газетах. Приключилось невообразимое, и тюремные ворота захлопнулись за спиною Мадлен Эллершоу на восемь долгих лет. Было странно и жутко угадывать в этой опухшей от малоподвижности, отекшей, бледной физиономии былые черты, былую живость, ушедшее чувство собственной значительности.

Тюрьма раздавила бедолагу полностью.

Конечно, признаю: тюрьма - отнюдь не швейцарский курорт, не учреждение, где поправляют истрепанные нервы и дают полное отдохновение измучившемуся телу. Тюрьма на то и тюрьма, чтобы в ней жилось не особенно сладко. Но ведь, черт возьми, не до такой же степени!

В серых глазах не отмечалось ничего, кроме предельного безразличия ко всему на свете. При обычном течении событий, подумал я, Мадлен Эллершоу была бы сейчас подтянутой, выхоленной, уверенной в себе дамой, занимающей отличное общественное положение и спокойно глядящей в обозримое будущее. Да и выглядела бы не старше, а гораздо младше положенных природой тридцати четырех лет.

Немалую цену заплатила, подумал я отрешенно. И, главное: за дело заплатила, или по навету?

Заключена без права на амнистию, припомнилась давняя фраза из паскудной провинциальной газетенки.

Побрезговала, голубушка, сделать признания добровольные и сугубо ложные. Хотя, пожалуй, они сократили бы срок ее мытарств эдак на три-четыре года... Присяжные учитывают раскаяние...

– Верно, мистер Хелм...

Голос прозвучал отстраненно, и по-прежнему был лишен всякого человекообразного выражения.

– Немного сохранилось от былой Мадлен Рустин? Жадной к работе особы двадцати двух лет от роду? Несладко глядеть, а, любезный? Свежаком из тюряги, всю катушку отмотала, денек в денек! Не признаешь, даже если попробуешь... Славный видок, а, приятель?

Беспардонная манера выражаться и ровный, преувеличенно ровный голос, которым изрыгалась тюремная сия чушь, произвели впечатление чуть ли не более ужасное, чем внешность. Благовоспитанная и тщательно образованная светская дама никогда не заговорила бы на подобный лад.

Потом я рассмотрел проблеск злого лукавства в непроницаемых, казалось бы, глазах, и понял: миссис Эллершоу попросту издевается. Дает почувствовать, во что превратилась в продолжение восьми долгих лет. Самоистязанием развлекается, голубушка.

– Но вы...
– неожиданно выпалила женщина: - Вы же не станете предъявлять новых обвинений? Господи помилуй, ведь не могли же за восемь лет изобрести чего-то нового? Если опять замкнете... я... я не стану...

Она осеклась и состроила храбрую гримасу:

– Впрочем, терять нечего! Не осталось вещи, о которой следовало бы сожалеть!

– Буду весьма опечален, если вас убьют при выходе, - я. И ждал надлежащего ответа. Хотя бы отдаленного намека на любопытство или страх. Ничего подобного не отметилось.

– Нет, миссис Эллершоу, - вздохнул я.
– Бояться нет ни малейшей причины. Вы чисты перед Богом и людьми. Срок заключения отбыт полностью, обвинение отпало. Новых не предвидится, уверяю...

И мы проследовали наружу, туда, где стояла моя серебристая "мазда RX-7". В салон - вернее, кабину, ибо автомобиль числится спортивным, - госпожа Эллершоу забралась неуклюже: сказывалась отвычка. Низко сидящие, прижатые к дорожному полотну машины требуют известной сноровки. Она-то, родимая, и отсутствовала. Испарилась в течение восьми лет.

Ноги, однако же, подметил я, сохранили как изящество, так и четкость очертаний...

– Этого знать незачем, - сказал Мак, будучи спрошен мною, какого дьявола вообще заваривается вся вышеописанная каша.
– Нам это ни к чему, и ни единого слова не растолковали.

Голос прозвучал сухо и деловито. Ограниченные распоряжения, подобные этому, раздаются сплошь и рядом; и почти всегда жизненно важная информация, способная уберечь вас от нечаянного хамства, или непредвиденного мордобоя, или чересчур поспешного выстрела, оказывается засекреченной. Уж не говорю о сведениях, которые сплошь и рядом спасают самого агента от чужого хамства, нежелательного мордобития или смертоносной пальбы.

Увы и ах: нас высылают на задание, обеспечив шорами, ограничивающими поле зрения до предела; снабдив кляпом во рту и затычками в ушах. Ничего не попишешь, такова жизнь. C'est la vie, как выражаются французские союзники...

Глядя на Мака, никто никогда не заподозрил бы, что имеет редкую честь созерцать одного из опаснейших людей на свете. Аккуратная седая шевелюра; умопомрачительно черные брови; опрятный серый костюм... Начальник мой казался то ли процветающим дельцом, то ли отставным чиновником, но уж никак не руководителем беспощадной правительственной службы, засекреченной настолько, что лишь самые доверенные субъекты вообще подозревали о ее существовании... Насчет неприятеля не сужу. Неприятель знал все, от начала и до конца. Тем пуще опасался, между прочим... Ибо сам располагал своим подобным.

Мак вполне мог бы сойти за банкира, или маклера, интересующегося валовым национальным продуктом, а заодно и вложениями капитала... Впрочем, настоящие интересы Мака лежали в совершенно иной сфере. Вежливое название нашей деятельности определялось как "противодействие истреблению".

То есть: если какое угодно иное правительственное агентство ухитрялось противостать супостату слишком сильному или решительному, с коим невозможно было совладать мерами обычными и законными, вызывали нас. Дабы возникшее затруднение разрешилось наилегчайшим путем. Противозаконнейшим, кстати... Путем истребительным.