Чтение онлайн

– На богомолье?

Гонец обиделся: от самого князя скачет, письмо везет. Вот что значит лесной человек – не смыслит другого человека. Надо бы сразу догадаться.

– Нет, от самого Дмитрия Ивановича, всея Руси.

"Вона что…" – смекнул мужик.

– Милостив, что ль, к тебе Дмитрий-то Иванович?

Гонцу почудилось, что мужик как бы насмехается над ним. Но вдомек ли дорожному мужику над великокняжеским гонцом насмехаться!

– Щедр, велик, многомилостив, – ответил он.

– А что-то одежина твоя – не с княжеского ль плеча? – усмехнулся мужик.

Верно, одежина у гонца незавидная, но оружие привозное, не малого стоит. Да и не мужику в такие дела вникать.

– С княжеского али нет, твое дело стороннее! – прикрикнул на него гонец.

Сомнения не оставалось: и з т е х.

– Знатно ответил. Ты уж не в боярах ли у князя служишь? – И подумал:

"Видно, не опознал. Я тогда шел опрятно. А может, и опознал, да таится?"

– Стороннее твое дело, говорю. Пень ты лесной, а мыслить тщишься!

– А ты, вижу, даже и не тщишься?

– Не книгочей, не чернец, а воин, воину ж розмыслы в голову кидаются, головную хворь вынуждают.

– Эна как? Сам-то московский?

– Коренной.

– Поди, и дом у тебя там каменный?

– Он хоть и не каменный, а уж худей твоего навряд ли будет.

– А у меня ни нового, ни кленового, где сижу, там и служу. У тебя, поди, и жена в Москве?

– А как же!

– Красавица?

Воин смолчал.

Мужик пододвинулся ближе.

– Поди, есть у тебя и малые детушки?

И не успел гонец вымолвить ответ, мужик сшиб его сильным ударом и вскочил ему на грудь.

Рука гонца потянулась к голенищу за ножом, но колено мужика наступило на руку пониже локтя.

Воин напрягся, силясь вывернуться из-под тяжкого тела, шуйцей пытался сорвать с горла руки, но, прежде чем сорвал их, дыхание захватило и тьма застлала лесную мглу.

Когда тело перестало содрогаться, Кирилл привстал. Все теперь принадлежало ему: кинжал, нож, меч, конь, панцирь, шелом, за седлом топор. А еще утром он пробирался лесом, не предвидя пути, "не на пользу себе думаша".

Теперь он справлен, как воин. И коня гонцу дали отборного: "чтоб добре поспешал".

Кирилл отвел коня за деревья. Вернулся и потащил туда воина: в стороне от пути можно спокойнее разобраться.

Много оказалось добра. Жалко, что еда была почата, но и осталось достаточно. В ладонке на груди нашлось и письмо.

Когда три дня назад он вывернулся из-под воинского клинка и проскочил под брюхом коня, сгоряча он думал лишь об одном: дальше, дальше, дальше!

Корневища подвертывались под ноги, сучья царапали лицо, хвоя встревала в волосы. Путь к Троице ведом был ему, неведомо было лишь, как объявиться там. Примут за беглого раба, спустят в монастырские погреба, доколе хозяин не сыщется, а не сыщется – в монастырского раба обратят, это же горше смерти. Голод морил его, и все не знал, куда двинуться. Сидел у родника, запивал водой голод. И могло б всяко случиться. Но вот наехал на него воин, и стал Кирилл воином.

Куда ж теперь? На Москву? Но ежели опознают? В Троице воину делать нечего. Он лениво развернул письмо. Писал сам Дмитрий.

Как теперь ненавистен Кириллу Дмитрий! Вывел из Рузы, обласкал, разгорячил на дело, а когда дело сделано, повел в темный лес… Остались там и Алис, и Ефрем-повар, и каменщики – Панкратий, Авдей, Елизар и Ахмет Букей, и черемис Лазарь, и булгарин Хузан. Одного Кирилла вынес бог, одного Кирилла осенила допрежь того мысль, что нечистое о них задумано. И подтвердились его опасения, когда Дмитрий, проходя мимо на кладке Тайницкой башни, сказал Боброку: "Вижу, помнишь наш уговор о немоте каменщиковой". И как тогда опасливо и поспешно оглянулся на него Боброк.

"Крепко задумано!" – догадался тогда Кирилл и задумался, как из этого выйти. Спрыгнуть с Кремлевских стен – значит убиться до смерти. Пробиться сквозь сторожей надежды не было.

"Сбегу, когда выведут! – думал. – Сманю Алиса!" Но не внял словам его Алис и за это лежит нынче в ельнике, где нашел Кирилл свежий бугорок земли, – видно, рыли мечами: землю накидали не пластами, а комьями. А в помятой траве, оброненный кем-то, сверкнул золоченый перстень. Перстень не здешний. Византийский али угорский. Вставлен в него камень опал, волчий глаз.

Кирилл читал письмо ненавистного Дмитрия:

"Отче Сергие!

Близится час испытания.

Татары вступили в землю Русскую.

Встретим их не по-прежнему. О чем бога молили и ночами на совете у святителя Алексея замышляли, близится. Оружие запасено. Люди обучены. Сшибемся во имя божие. И да будет воля его.

Чаю слышать тебя. Прошу твоей молитвы. Благослови, отче!"

И ниже, видно по размышлении, скорописью подписано:

«Ведь Русь оборонять встали! Не прежние походы, когда усобицами меч потупляли, отче!»

"Не Дмитрию – сие Москве надобно!" – подумал Кирилл.

Он пошел к коню, вынул из седельного мешка снедь, поел. Стало на душе спокойнее. Принялся облачаться. Кое-что оказалось не по росту – узковато чуть. Но и то добро: стал стройнее, моложе. Вооружение словно стряхнуло с него сонь, одурь – шаг окреп, даже взгляд изменился; волосы мешали, и он, сколь мог, подсунул их под шелом.

Остатное скрыл подальше в кустах. Мясо в зубах навязло, и, колупая его оттуда, он перешагнул через распластанного гонца. Осмотрелся, прислушался: мирно посвистывали птицы, встрепенувшиеся после полуденного покоя.

Он отволок тело в овраг. Похрустывая сухими ветками, оно укатилось глубоко вниз.

На пригорке в поредевшем лесу засветлели строения монастыря, обнесенные бревенчатой стеной. Глухо и протяжно доносилось, словно издалека, церковное пение. Пели вечерню.