Чтение онлайн

А еще мне очень хотелось есть. Еще бы — с утра одна маленькая булочка и плитка шоколада в полдень. Да, мне очень хотелось есть.

Люди смотрели на меня. Какой-то противный мужик испугал меня: он хотел дать мне конфет, но он был противный, и мама не разрешает разговаривать на улице с незнакомыми, так что я сбежала.

Укрылась я в Тюильри. Там было много мам с детьми. Они играли… Они были так беззаботны… Им-то не в чем себя упрекнуть! И я бродила по саду, шла, возвращалась обратно, притворялась такой же, как они… К примеру, делала вид, что меня жутко интересуют кораблики, плавающие в большом бассейне, или ослы, на которых, пронзительно крича, гарцевали ребятишки…

В саду было на что посмотреть: люди, статуи, фонтаны, растения, очертания цветников… Но на самом деле я ничего не видела. Из-за этого я спугнула целую стаю голубей, которых кормила какая-то старушка. И сама испугалась еще больше, чем они, потому что старушка посмотрела на меня с диким бешенством. Я поскорее убралась, но, оглянувшись, увидела, как голуби возвращаются к ней.

Я хотела отдохнуть в зеленом уголке, на лужайке. Там стояли две скамьи. На одной из них сидела очень красивая девушка с книжкой в руках. Ее присутствие меня успокоило, и я села напротив нее. Но вместо того, чтобы улыбнуться мне, красивая девушка вроде бы вовсе и не обрадовалась моему появлению — видимо, я чем-то ее раздражала. Чуть позже к ней подошел молодой человек. Я смотрела на них. Они, кажется, чем-то были раздосадованы и сразу же ушли. Конечно, я помешала им! Им было неприятно, что я здесь и наблюдаю за ними.

Я осталась одна, и пока дети в Тюильри играли, их игры, да и сам сад вернули меня к мыслям о балете, в котором я должна была танцевать. Я не спала, но как будто видела сон, я грезила наяву…

Настоящий сад Тюильри как бы растворился, уступив место театральному скверу. И все гуляющие в нем — дети, родители, все-все как бы превратились в исполнителей из балета «Как живая». А я сама — в маленькую Галатею, куклу, которая оживает, благодаря своему создателю — Ивану Барлофу.

С ним я делаю свои первые шаги. Создатель и кукла идут медленно-медленно. Он держит ее за руку. Я останавливаюсь, он отпускает меня, и уходит, и возвращается, протягивая ко мне руки. Тогда я сама иду к нему.

Потом я иду все быстрее и быстрее, я бегу, я прыгаю, я ухожу все дальше и дальше, я прыгаю все выше и выше, Иван хочет удержать меня но — играя — я вырываюсь, счастливая от того, что живу, от того, что он подарил мне жизнь.

Становясь все более и более ловкой, проворной и уверенной в себе, я преодолеваю все препятствия, и вот я уже на краю бассейна: я вижу ужас в глазах месье Барлофа. Но я бесстрашно иду по воде, я танцую на воде… Месье Барлоф в восторге, он смотрит на это чудо…

Но тут появляется сторож. У него лицо Дюмонтье. Пораженный, он смотрит, как я прогуливаюсь по воде. Потом свистит и бросается ко мне. Но — погружается по шею в воду… Он продолжает свистеть, а я кружусь и кружусь вокруг его головы, одетой в форменную фуражку.

Иван зовет меня… Я слушаюсь, ступаю на землю. Тогда появляется мадемуазель Лоренц в виде красивой девушки, одетой няней… Иван оставляет меня, чтобы следовать за ней… И я остаюсь одна… Меня охватывает страх, небо хмурится… И я снова вижу, как все было на крыше. Только на этот раз падает не Бернадетта — падаю я. Падаю, падаю…

Я закричала… И увидела, что меня окружили птицы, а чей-то голос вернул меня к реальности:

— Не бойся, они добрые…

Это оказался дяденька, наверное, большой друг птиц и детей, во всяком случае мне так показалось: он был очень милый. Он с интересом посмотрел на меня и спросил, почему у меня такой испуганный вид и что я делаю тут совсем одна.

Птицы летали вокруг него. Мне было нечего ответить, я немного отступила назад и пустилась наутек. У меня была теперь только одна цель: вернуться домой. Потому что пришло время.

Я на пределе. Наконец-то я добралась до своей кровати. Это мое убежище. Здесь можно спокойно поплакать. Никто меня не увидит.

Как это ужасно — врать! Нужно без конца что-то придумывать и передергивать, и при этом сохранять самый что ни на есть натуральный вид, хотя ты сама не своя. Со мной такого никогда не было и больше никогда не будет. Но сейчас я уже завелась, и мне необходимо сохранить спокойствие и доверие мамы.

Этим вечером в Гранд-Опера идет «Фауст». Я должна была играть там крестьянку в первом акте и негритенка в «Вальпургиевой ночи». Меня провожает мадам Обри. Доктор посоветовал маме быть поосторожнее и не выходить еще, по крайней мере, два-три дня. До тех пор, надеюсь, все мои неприятности закончатся.

Мне было ужасно трудно придумать, чем бы заняться в течение всего вечера. Было решено, что месье Обри заберет меня после спектакля. Следовательно, я должна делать вид, что ничего не случилось, ну, я и села в автобус с мадам Обри.

Но куда же мне все-таки девать время?

Вообще-то мне повезло: мама так ни о чем и не подозревает. Надо признать, Фредерик Обри — молодец, ничего ей не сказал. Это правда, он не доносчик. Можно ему доверять. Но только что, когда я полдничала, мама вдруг стала вести себя как-то странно, немножко застенчиво и кокетливо, что ли. Даже больная, она очень красивая, моя мама… Она неожиданно спросила меня, как я отношусь к тому, чтобы она вышла замуж, естественно, за Фредерика, — Бернадетта была права! Мама сказала, что ничего не сделает без моего согласия. Она хочет, чтобы я тоже была счастлива. Ну, и она велела мне подумать, а сама, сказала, подождет моего ответа. В этот момент я не могла, разумеется, ей ни в чем отказать, слишком была виновата перед ней, но как-то уж очень много сразу на меня свалилось.

В автобусе мадам Обри говорила не смолкая. У нее в голове только одна мысль: как бы женить Фредерика на маме, и если она видела, что я встревожена, то ей казалось исключительно из-за этого проекта, она ни на секунду не заподозрила, что у меня могут быть какие-то свои, совсем другие проблемы.

При иных обстоятельствах мне бы, наверное, понравилось вот так, на равных, разговаривать с пожилой дамой, ведь я всего лишь маленькая девочка. А она разговаривала со мной очень серьезно, но временами это было как-то странно, потому что вообще мадам Обри любит посмеяться, и мама всегда говорит, у нее замечательное чувство юмора.

Юмор… Не знаю толком, что это означает. По-моему, это когда ты сохраняешь способность улыбаться даже во время катастрофы. Наверное, очень приятно иметь чувство юмора, но у меня его, кажется, нет: при всех моих несчастьях я не способна выдавить из себя улыбку.

Ну вот, значит, мадам Обри всю дорогу болтала, расспрашивала меня, давала советы:

— Вроде бы у Терезы (так зовут мою маму) и Фредерика дело не ладится… Мне даже кажется, все идет хуже и хуже… К Фредерику прямо и не подступишься… И все это — из-за тебя!