Чтение онлайн

Этот Мустафа-паша, в отличие от своих солдат и офицеров, имел право жениться. Но не имел права брать свой гарем с собой, в зону боевых действий. А поскольку он был мужчина далеко не старый, по выражению Наташи, «в самом соку», то очень скоро начал испытывать определенные неудобства.

Разумеется, турки не церемонились с населением покоренных земель. По первому знаку к Мустафе-паше приволакивали плачущих местных девушек, а их отцы и братья, пытавшиеся сопротивляться, подвергались немедленной мучительной казни. Не все янычары одобрительно относились к подобному поведению своего начальника; некоторые, и в их числе Якуб, считали, что это унижает янычарскую честь и бросает тень на безгрешное зеленое знамя воинов пророка.

Но они молчали. Слишком глубоко в их крови жило безоговорочное подчинение власти.

И лишь когда Мустафа-паша приказал посадить на кол четырнадцатилетнего мальчика, младшего брата очередной жертвы неукротимого турецкого сладострастия, пробравшегося в сад княжеского дома и пальнувшего в пашу из старого отцовского ружья, но, разумеется, промахнувшегося, янычары возроптали. Ну накажи мальчишку плетьми, ну сожги его дом, ну пристрели его, в конце концов, или заруби ятаганом – все-таки он совершил покушение на жизнь самого паши, – но истязать-то зачем?

– Кто это сказал? – грозно спросил Мустафа-паша, велев янычарам стать в строй. – Кто? Пусть этот неверный немедленно выйдет сюда!

– Я, – помедлив, отозвался Якуб и сделал шаг вперед.

– Ты, – спокойно повторил начальник гарнизона. – Значит, это ты. Что ж, закон тебе известен. Ты сам выбрал место и время своей встречи с Аллахом, да простит он тебе все твои грехи. Эй, кто-нибудь, повесьте его на во-он том дереве!

Повешение считалось для янычара позорной казнью. Из строя послышался глухой угрожающий ропот.

Якуб поднял руку. Ропот стих.

– А что будет с мальчишкой, паша?

– Я накажу его плетьми, – пожал плечами паша, – а потом…

Но тут он осекся. Он все же был далеко не глуп и обладал чутьем на возможные неприятности.

– А потом отпущу, – наконец сказал он. – Но ты, Якуб ибн Юсуф, все равно за свое неповиновение будешь лишен жизни. Однако я склонен проявить милосердие и заменить повешение расстрелом.

Якуб благодарно склонил голову. Янычары снова заворчали, но уже удовлетворенно – все было решено по справедливости.

Чтобы не пачкать кровью каменную стену бывшего княжеского дома, а ныне резиденции паши, Якуба отвели к глинобитному флигелю для слуг. Тому самому, где коротал свои горькие часы бывший видинский князь с женой и единственной дочерью Мирославой.

Князь с семейством, разумеется, наблюдали за происходящим из окна. Сообразив, что неверная пуля, отклонившись от тела обреченного янычара, запросто может пробить хлипкую стену и ранить кого-нибудь из находящихся внутри, князь выскочил наружу и моляще вздел руки перед охранявшим дверь турецким воином. Тот, презрительно усмехнувшись, чуть повел ружьем в сторону, и князь облегченно удалился к плетню. Следом поспешила его супруга.

А вот дочь не пошла за родителями.

Сверкая черными глазами из-под низко повязанного, закрывающего не только лоб, но и щеки крестьянского платка, она вышла вперед и стала перед Якубом.

– Вы не можете убить его! – к ужасу родителей и удивлению всех собравшихся воскликнула она. – Разве не сказано в Коране: «Прощай побежденным врагам твоим?!» А он ведь вам даже не враг!

Янычары переглянулись. Вроде бы в Коране ничего такого не говорилось. А может, и говорилось – воины были не особые охотники до чтения.

Сам паша оказался в замешательстве. Впрочем, оно длилось недолго.

– Уведите его, – приказал он двум своим охранникам. – Пока. А ты, девушка, – тут его короткий, поросший черными волосами и унизанный драгоценными перстнями палец указал на княжну, – иди сюда!

Княжна, гордо выпрямившись в своих крестьянских одеждах, осталась на месте. Тогда паша кивнул еще двоим своим охранникам. Упирающуюся княжну живо приволокли к паше и заставили опуститься на колени. Паша нагнулся и, сопя, собственными руками развязал платок на ее голове.

Его взору предстало нежное, как весенний анемон, лицо под иссиня-черными вьющимися кудрями, которые свободно рассыпались по округлым плечам.

Паша восхищенно цокнул языком, но тут же и завопил от боли – своими ровными жемчужными зубками княжна укусила его за палец.

Паша грязно выругался и другой рукой ударил ее по лицу.

Неизвестно, что произошло бы дальше, если бы к паше не подбежал еще один из воинов и не доложил, согнувшись к самому его уху, о приезде русских парламентеров.

Паша недовольно засопел. За важными делами сегодняшнего беспокойного дня он совсем забыл о последней директиве начальства – всеми возможными способами удержать перемирие с русскими по меньшей мере до священного дня пятницы. Это значит – еще четыре дня, мысленно загнул пальцы паша. Выходит, пока нельзя отдать приказ вздернуть этих неверных, осмелившихся явиться сюда в самый неподходящий момент! Придется их выслушать.

Паша тяжело вздохнул и приказал отвести девушку в дом и запереть в его спальне.

А провинившегося янычара покамест посадить в погреб.

Остальные солдаты, сказал он, свидетели произошедшего конфликта, останутся сегодня без вечернего плова. Так сказать, в назидание и вразумление. Что-то еще… а, да! Малолетнего поганца, устроившего стрельбу в саду, хорошенько выпороть (только заткните ему рот, чтобы не орал!) и… нет, не отпустить. Тоже посадить… куда-нибудь. Что за дом у этого князя, даже тюрьмы порядочной нет! В общем, придумайте что-нибудь.

И да, не забудьте вознести хвалу Аллаху за то, что у вас такой мудрый и милосердный начальник!