Дневник
Шрифт:
Когда Батюшка говорил мне про смирение, он рассказал следующее:
— В древности одна женщина, еще молодая, как-то попала на необитаемый остров, — во время ли кораблекрушения, или еще как, но только она там провела одна, никого не видя, лет сорок. Конечно, одно утешение в молитве — и она начала подвизаться в посте, бдении и молитве, налагала на себя разные подвиги. Потом как-то к острову пристал корабль, и ее взяли с собой. Когда ее привезли, она для проверки своих подвигов отправилась к одному великому святому подвижнику и говорит: «Пробыла сорок лет одна, и так, и так подвизалась, — скажи отче, много ли преуспела и приобрела?» — Старец же ее спрашивает: «А что, принимаешь ли ты хуления, яко благословение?» — «Нет, отче». — «Иди, ничтоже имаши!»
Вот видите, чем испытывается преуспеяние. Поэтому я говорю: есть смирение — все есть, а нет смирения — ничего нет. Можно даже, говорят некоторые, спастись одним смирением без всяких трудов.
На это (рассказ о наваждении) Батюшка сказал:
— Вот и увидели большее. И чем более будете стараться жить по-монашески, тем более будете испытывать.
Я припоминаю, что во время сего наваждения, когда мне стало страшно, я порывисто начал творить Иисусову молитву, и на первом же слове, лишь я произнес: «Господи», — сразу все прекратилось, хотя, может быть, и на время, я теперь уже и не помню. Когда я сказал и об этом, Батюшка прибавил:
— Да и познали силу молитвы.
Кстати, запишу еще кое-что из наставлений, бывших на исповеди.
— Когда у вас бывают какие-либо мечтания, то вы сами им не противоречьте и не отгоняйте, а просто возьмите, да «Камнем» их, а «Камень» есть Имя Христово, Иисусова молитва. Не гордитесь и не тщеславьтесь ни сами в себе, ни перед другими. Сказано: не трубите перед собой и перед другими (ср. Мф. 6, 2), а считайте себя хуже всех и свыкайтесь с мыслию, что вы приговорены к адским мучениям, что вы достойны их и что избавиться от них можете только по милости Божией. Хотя это не легко, и только святые достигают того, что считают себя достойными адских мучений и худшими всех считают самих себя.
Я еще припомнил, как Батюшка говорил о совершенствовании человеков и духов:
— Бога познавать могут люди по мере того, как будут совершенствоваться еще здесь, на земле, но главным образом в будущей жизни. На небе все бесплотные блаженные духи все время совершенствуются, низшие подражая высшим (Батюшка перечислил чины, но я не запомнил их). Самые высшие духи — это серафимы, но и они не видят Бога таким, какой Он есть на самом деле, хотя каждое мгновение с огромной быстротой идет их совершенствование, и они подражают Богу, насколько им возможно. А серафимам уже подражают херувимы, и так далее, и наконец человек подражает ангелам. И так, друг другу подражая, все стремятся к совершенству, познавая Бога. Но полностью ни познать, ни увидеть Его никогда не будут в состоянии, ибо Господь Бог есть существо беспредельное, а все остальные существа, как сотворенные Богом, ограничены.
Была одна попытка не только сравняться с Богом, но даже стать выше Его, и окончилась она тем, что сей серафим стал ниже всех и приобрел сразу все отрицательные качества за свою гордость и дерзость. И вот чем больше здесь живешь, тем все более и более уверяешься, что Господь смотрит только на кроткого и смиренного. И потому так и ненавидит гордость, что это есть диавольская, сатанинская черта.
И еще припоминаю, как Батюшка говорил, что человек должен исполнять заповеди: «Будите святы, якоже Аз свят есмь» (Лев. 11, 45).
Начал читать Петра Дамаскина. Мне нравится эта книга. Это серьезная и глубокая книга, и читать ее быстро я не могу. Я сказал Батюшке об этом, и он подтвердил мои слова:
— Эта книга глубже аввы Дорофея. Еще бы, авва Дорофей — это азбука монашеской жизни, хотя, читая ее, можно открывать все новое и новое, и для каждого она является сообразной его состоянию (что-то вроде этого). Она имеет берег, и от берега можно ходить сначала по колено, потом глубже и глубже. А иной — сразу в глубину.
Есть маленький секрет, чтобы вставать легко к утрени и не просыпать: не осуждать тех, кто просыпает и опаздывает. Если не будете осуждать других, и вам будет легко.
В эти дни Батюшка на благословении кое-что говорил. На мой вопрос о страхе, который находит на меня в темноте, Батюшка сказал, что это, конечно, вражье.
— Отгоняйте страх псаломским словом, как учили старцы: «От страха вражия изми душу мою» (Пс. 63, 2). Спите шесть часов, три из них должно быть непрерывного сна, так нужно для монаха (то есть три часа непрерывного сна), а если проспите и семь часов, ничего, не смущайтесь, а то враг будет говорить: «А! Что, проспал, проспал?!»
Когда послушник уезжает из монастыря в солдаты, враг всячески старается закрутить, столкнуть его в пропасть, первым делом подсунуть девчонку.
Книги читайте, но не входите в тонкости, не вдавайтесь в анализ, а молитесь Богу, да просветит ваш ум. Мне так сказал батюшка о. Анатолий. На мой вопрос: «Почему так?» — Отвечал: «Запутаешься!» Вот так и я говорю вам.
Когда я оделся в подрясник и пришел к батюшке о. Анатолию, он мне сказал: «Ну, брат Павел!» — и какой музыкой раздались эти слова в моих ушах! Я, вышедший из вонючего болота — мира, весь в грязи, в тине, и я — «брат»! Меня называет этот великий старец своим братом! Вот и я называю вас «брат Николай», а Николай Митрофанович остался там, за воротами.
Когда мне дали келию и я в ней поселился, у меня была самая простая обстановка. Кровать из трех тесинок, покрытых войлоком, свернутым вдвое, табуретка, простой некрашеный стол, простые разножки с холстом, немного белья, иконы… И мне было гораздо лучше, чем теперь. У монаха вся радость состоит в смирении, смирении и смирении… и простоте…
Вчерашнего дня уже началась Крестопоклонная неделя. А я и не заметил поста. Он не заметен: то одно, то другое, и уж вечер; свободного времени очень мало, так как почти все время теперь, с начала поста, прохожу послушание помощника библиотекаря, а в библиотеке сейчас очень много дел. Вот как Господь подкрепляет меня, недостойного: совершенно не тягощусь постом, даже лучшей пищи не желаю, бывают помыслы о прежнем, да это так мимолетно, даже не беспокоят.
Вот иное дело вообще мирские воспоминания и картины — эти беспокоят, особенно за службой, хотя сама служба мне начинает более нравиться, и я не тягощусь ей (собственно церковной). Стараюсь слушать службу, хотя это далеко не всегда удается, — обыкновенно бываю очень рассеян за службой.
Прежде я ругал монахов, а теперь, когда сам живу в монастыре, то вижу, как трудно быть истинным монахом. И живу я как в миру, нисколько не изменился, все те же страсти, пороки, грехи, остался таким же развращенным, страстным человеком, только живу в келии, в Скиту, а не в миру. И не стал сразу ангелом, чего я требовал прежде от всякого монаха без разбора, молодой ли он или старый и сколько живет в монастыре, не желая ничего принимать в соображение. Теперь я начинаю понимать, что практическое знание собственно только и имеет смысл. Очень легко разглагольствовать, но очень трудно дело делать.