Дневник, Загвоздина Наталья Александровна

Дневник

на обложку

Загвоздина Наталья Александровна

Шрифт:

Завтра чёрное платье сниму иль добавлю булавку к нему. На конце её жемчуг с горох. И соловушка – не за горой. Обойду певчий куст не дыша. Так поёт разве в мае душа. Уберу и булавку в платок, чтоб уже не кололо потом. Улетит соловей за моря. Буду слушать опять звонаря. Не один позабытый мотив в перезвоне сумею найти. Завтра чёрное платье сниму. Помолюсь – так и кожу сменю. 25 апреля

В начале…

Что в начале – тем и живы. Остальное – пыль и пепел. Без того и «правды» лживы. Прокричал три раза петел. Плачет Пётр. Слезу роняем мы. У нас всё то, что ране… Лишь меняемся ролями, на ходу, скорбя и раня… Только названное слово хорошо. Не тянет ноша наша крестная. Заслоном Слово, что познать не можем. 3 мая

В МАЕ

Проглядела глаза – не увидела почки разрыв, то ль болезненный, то ли блаженный… …И растёт, и себя умножает в разы — обойтись не удастся сложеньем. Зелень в мае – поди же кого удиви! Удивляюсь началу и силе. За минуту, за две, за мгновение жизнь удвоив, здесь сошлись заодно май Творца и богини Исиды. Утром новый пейзаж – новый мир, и глазам не устать. Так вмещает не новое сердце, что хотят произнесть и никак не находят уста… …И бессильно усердье.

Проглядела глаза – не увидела мая, пока жизнь качала своё, то ли доброе, то ли худое… Водокачка моя! Что ни делала – не напоказ. Что ни делала – не – потому, что качаться удобно. Всё бы к маю прильнуть, напитаться его широтой, что закрыто – раскрыть, возрасти, собирая усилье для грядущего, для – не сезонного, где сиротой не останусь и я, что земное – вкусила.

Проглядела глаза – не увидела самую суть. Что глаза?! В нас на это вдохнули позорче. Невесомое и – по сегодня – несу на весу, то послушаюсь, то отвернусь, помирюсь и поссорюсь… Потому в этот май не приходит на сердце восторг. Незаметно для глаз раскрываются ветхие духи, глубоко… И душа смотрит смутно, но чает – востро посмотреть… Новый месяц и манит, и душит… Проглядела глаза – не увидела.

С ним не поспоришь – май! Лицом в разливы листьев! Уткнувшись там и тут, возгласы раздаю. Свет не перестаёт одним потоком литься, и сердце не вместить от вылитых количеств, и, кажется, ещё чуток – и раздавлю восторгом… Список поли – ботаника исправна: никто не впереди, не сзади. Каждый – мир. Глядит в глаза зрачком, строеньем и оправой, и каждый поворот пожизненно оправдан, и сердце беглеца пожизненно томит.

Что нового? – спрошу. Да будто – всё. Кровь гуще, но полёт почти свободен. Сместившись в направленьи горних сёл, над дольним приподнимемся… День о день потёрлись, не оставив места впрок… Май подоспел, его дела заметны. Над ними – есть, которые – заветны. Не на пути исхоженных дорог.

Под черёмухой, где хоронюсь от вечерней печали, где земля холодна, – не смотри, что цветенья пора, где с тобою под грусть дорогую кубышку почали — осторожно, мой друг! – склянкой губы себе не порань. Перестанешь ли петь, забоишься ль черёмухи кисти… Всё одно – на износ, лучше душу свою поберечь… Знать оскомины вкус – не прижать этой ягоды кислой, на разрыв языком… Я сказала. Поди, поперечь!

Под ногой холодок – не предъявлены полные счёты. День и ночь – на ножах. В подземелье у мая зима. Здесь, борись не борись, будет – дальше. Движения чётки. За цветами – плоды. Наши не с кого долги взимать.

8. Ностальгия

Наши души светлы. Не примерим другие наряды! За окошком черно. Ночь и день – далеки. Ну а время поставило рядом. Избирая чертог, не беги этой смены глубокой — только солнце и тьма в нас самих ткут из нитей клубочков цельной жизни тома.

9. Мимо

Говорят, что поют соловьи, дивны майские ночи. Краток час, не успею словить, коль не слушают ноги… Мы и здесь с соловьем, вешним пеньем, цветением вешним… Только всё ж солоно на душе, перепутаны вешки…

Под черёмухой, где верить в сладкое толк невелик, затянувшись душком пятилистника мелкого впрок, сплю и вижу, что видеть и знать не велит пробегающий день, уносящий черёмуху прочь… Завтра кисть белоснежная станет проста, так себе, будто прошлого не было ввек… Даже если до новой нам ризы проспать — будет май и печаль, и под ними уснёт человек… Под черёмухой, где нет перины и сладкого сна, я пишу на весу, – невесомее снега несёт ветер белое прочь – разлетается мая казна и любой лепесток из её закромов невесом… Невесомее сна, если утром его не словить, невесомее душ, что на небо летят кто куда. Здесь проходит весна, здесь в черёмухе льют соловьи в ухо трель… Провода в поднебесье гудят.

11. Ностальгия

Наши души светлы – не наденем другие одежды. Пусть вокруг не бело. Обернёмся Его, просиявшим как молния, прежде, горним светом, на лоб принимая венец, что даёт, до ответа, и Отец, и Судья, заслонивший Собой от вора и от ветра, и поставив – сюда.

Подоспела сирень. Всё бы ей любоваться, пока и она не ушла… Там жасмин и шиповник, потом будет липа… Как новый нектара бокал — пить сполна, напоследок припомня о том… Сберегу. Всё расставлю по банкам и дням. Только червь – на столе уже новый букет… Так живёшь – пред тобою ни камня, ни пня, о которых – споткнуться… Но в ухо брегет что-то каплет своё… Не душистое. Флора нема. О, невыпитый сад! Разрастайся, но не задуши. Время каплет вперёд. Новый кадр. Как фонарь синема, что, сменяясь, идёт, без возмездия – не затушить. Надо чашу испить. Надо много, вдыхая, прожить. Надо вырастить сад и дождаться оттуда плодов… Распустилась сирень, будто узел упругих пружин обратился за ночь в набивной лиловатый платок…