Чтение онлайн

Что такое искусство? Мыльный пузырь. Кто были Гомер, Еврипид, Шекспир или безымянный автор “Слова о полку Игореве”? Тогда как биографии великих истребителей человечества, преступников в сущности, великолепно известны — Александр Македонский, Цезарь, Наполеон и сегодняшний дьявол — Гитлер. Я говорю не к тому, что искусство важнее войны (хотя эта мысль тоже не так уж плоха), а к тому, что если встать на точку зрения людей, говорящих, будто бы человечество эволюционирует (Спенсер и другие), то почему же оно тогда помнит только о солдатах и войне? Стало быть, война — явление тоже прогрессивное? Война приносит пользу человечеству? Чингис-хан, Батый, Наполеон?!..

В Сибири зверовщики ходят на сидьбу (сторожку) до росы, надев сапоги с деревянными подошвами, чтобы своим следом не “надушить”. Так вот войны так в нашей жизни надушили, что и дохнуть нельзя.

18. [III]. Четверг.

Писал пьесу.

Вечером пришел А.Крученых290, исхудавший, с резко обозначенными лицевыми костями, грязный, в засаленном пиджачишке. Мечется по комнате, хватает книги, бумагу... До карандашей не дотрагивается. Говорит: “Съедаю кило-полтора в день, но мало. Жиров нет. Теряю в месяц 400—500 грамм. Если еще год война протянется — ничего, меня хватит. Но на два года... Хо-хо... Пожалуй, нет, а?” — И он говорит о знакомой женщине. Талантлива. Но не старалась печататься — все обстановка плоха. Предпочитала жить на содержании.— “Теперь всматриваюсь, у нее шкаф

291

красного дерева, посуда из нержавеющей стали”. Теперь — (“Вот ты пела!”) — “хахали” исчезли, она поступила на завод — и сразу же испортила дорогой станок, вроде как бы выгнали. Она распродает вещи и просит у Крученыха помощи: “Ну, раз, два, но нельзя же все время, я ей говорю”. И глаза его сердито щурятся. Другая приходит: “Дайте папироску, сухарик”.— “Да вы не ели?” — “Я бы сразу съела трех баранов”.— И он добавляет: “Ну и дашь ей, а у самого-то злость...”

Последние известия: обычная вермишель о подвигах, которых запомнить невозможно, а затем — съезд акынов, на котором акын такой-то вышел победителем, пропев лучшую песню о весеннем посеве; в Узбекистане цветет миндаль и урюк; в Красноярске печник, разбирая дымоход, нашел 52 фунта золота 96-й пробы!..

А в это время в мире... Вы, читатели, будете великолепно знать, что в это время делалось в мире, чего мы не знали.

19. [III]. Пятница.

Сон: рыли узкую яму, клад, я и Ал. Н. Толстой. Уже видно что-то белое, узкое... Проснулся! Заснул опять. Но, так как сон был яркий и второе спанье не заглушило его, то, встав, по обычаю предков, взглянул в “Сонник”. Предстоит какое-то великое счастье, а затем такое же великое несчастье... И тут помпа! Коромысла всюду качаются вверх и вниз!..

— Многомужнюю бабу репой не корми, она редьки хочет! — услышал вчера на улице.

Много... много ноши? Это — про нас.

Прочел С.Обручева. “В неведомых горах Якутии”. Попервоначалу даже интересно. Написано чисто, легко, тема — любопытная. Поехал ученый геолог отыскивать платину, а открыл неизвестный хребет, названный им Хребтом Черского. А, если вдуматься, дело выходит посложнее. Белый офицер Николаев бродит в горах. Покупает где-то платину, может быть, убивает за нее якутов, приходит в Якутск, один, испытав невероятные страдания. Но, все же, он, по-видимому, надеется когда-нибудь эксплуатировать найденный им прииск платины,— если он ее не купил, или не ограбил якута. Поэтому — молчит, но для отвода глаз называет реку Чибачилах. Фантазеры снаряжают огромную, по тогдашним временам, экспедицию. Она идет. О геологе, обнаружившем хребет, пишет. Он прославлен, хотя искал он платину плохо, тороп-

292

ливо, а, может быть, она там есть? А об несчастном Николаеве, с ученым презрением, пишет язвительные строки, не понимая того, что тот был куда смелее и ловчее, ибо шел-то он один, без каравана, и виновен только в том, что не геолог и не знал, что карты географические составлены плохо. Вот что значит не упругие мозги профессора. Впрочем, ведь самое упругое вещество — воздух, а его не чувствуешь.

Позвонили из “Красной звезды” — “Говорили, помните, с вами о поездке, не хотите ли завтра поехать в Сталинград”. Я сказал, что, конечно, не могу — приезжает семья, не сказав, что сижу без денег.

Писал пьесу. Сдал книжку в “Советский писатель” — очерки и рассказ о сержанте Морозове, назвав его “Встречи”291. Да не примут, наверное, а если примут — будут печатать два года.

Миша Левин восторженно сообщает, что над Москвой сегодня, на высоте 13 тыс. метров летал немецкий разведчик. Наши самолеты на такую высоту подняться не могли. Восторг его потому, что немцев за 120 с лишним км поймал Мишин аппарат и следил за ним все время.

20. [III]. Суббота.

Писал пьесу. В черновике — окончил.

Опубликованы Сталинские премии. Нельзя сказать, что кого-то пропустили или обидели. И можно порадоваться за Петра Петровича Кончаловского и Леонида Леонова, которых стоит наградить. Признаться, я ожидал премию за “Александра Пархоменко” — не мне, конечно, мне, как говорится, “надо вещи складывать, если не помру подобру-поздорову”, а хотя бы Хвыле, Лукову, Богословскому. Но, видимо, от меня идет такой тухлый запах, что и остальным тошно.

Чтобы немножко развлечься — согласился выступить на вечере командиров школы снайперов. Школа за городом, возле Дворца Шереметева. Холодное здание, ходят командиры и курсанты, которым до тебя нет никакого дела. Вера Инбер, рассказывающая о том, как удивителен Ленинград — огороды, граммофончики; налет кончается, раскрываются окна и опять граммофончики. Худенькая, старенькая, с тоненькими лапками и на глазах слезы, когда она говорит о граммофончиках. Татарин — поэт, ефрейтор, с гвардейским значком. Служит при “Иване Грозном”, как он на-

293

зывает эти минометные снаряды. Едет на Западный фронт. Осип Колычев, лицо грузное, на одесском жаргоне читающий стихи, в которых цитируется Шевченко. Какая-то черненькая женщина, с золотыми погонами, лейтенант. Начальник кафедры литературы при какой-то академии, глупый, небритый мужчина, лет сорока, в засаленных ватных штанах и валенках (в эту теплынь-то!). Что-то орал начальник кафедры; Вера Инбер читала, думая, что она похожа на Пушкина. Холодно. На улице орут песни солдаты. Часовой, неизвестно для чего, стоит в коридоре. И вся зала в золотых погонах... Никого из нас не знают. Накормили обедом, дали по 100 грамм водки, и мы уехали. А на полях уже снег почти стаял, деревья лиловые... словно новое издание А.П.Чехова — и поле, и люди.

Рассказы таниного приятеля, художника, работающего во фронтовой газете.— Ведут пленных. Лейтенант скучный, усталый. Художник говорит: “Давай расстреляем!” Лейтенант оживился: “Выбирай”. Пленные понимают, закрывают лица руками. Художник: “Я пошутил”. Лейтенант вроде обиделся: “Нет, чего же — выбирай”. Долго не могут взять высоты. Усталые, злые. Приходит политрук, выступил, читает: “Англичане и американцы высадились во Франции и идут на Берлин”. Красноармейцы закричали “Ура” и бросились на высоту. Взяли. Тогда им сказали, что все это чепуха, политрук “попробовал воодушевить”. Брань по адресу и союзников, и политрука, и кой-кого подальше. Политрука расстреляли. Часть расформировали. Красноармеец ведет пленного. Мины. Осколком ранило красноармейца в голову. Пленный показывает: “Развяжи, я тебя перевяжу”.— “Ну что же. Все равно погибать, а тут еще есть надежда!..” Развязал. Немец перевязал красноармейца, взвалил его к себе на спину и понес в часть. Принес. Красноармеец кричит со спины немца: “Товарищ командир, я пленного привел”.