Дни Кракена
Шрифт:
А.Стругацкий
СТРАШНАЯ БОЛЬШАЯ ПЛАНЕТА
1. СТО ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТИЙ
Михаил Петрович очнулся от режущей боли в затылке. Под черепной коробкой пульсировало горячее пламя, перед глазами вспыхивали и гасли прозрачные багровые пятна. Голова, несомненно, была размозжена, и чьи-то грубые пальцы бесцеремонно копались в ране. Он дернулся и застонал.
– Сейчас, сейчас, - торопливо сказал кто-то.
– Потерпи немного.
Голос был знакомый. Михаил Петрович с усилием разлепил веки и увидел над собой широколобое лицо Северцева.
– Лежи спокойно, - сказал Северцев.
– Я уже кончаю.
– Что… кончаешь?
– Перевязку.
Северцев отодвинулся в сторону, и Михаил Иванович почувствовал на щеке прикосновение его жесткой ладони. От ладони пахло аптекой.
– Ничего не понимаю, - громко проговорил он.
– У тебя проломлен нос и разбит затылок.
– Проломлен нос…
Михаил Петрович озадаченно замолчал, прислушиваясь к горячим пульсирующим толчкам в мозгу. Северцев что-то с треском разорвал над его правым ухом.
– Вот так… и вот так. Все.
Матовые полушария заливали кабину голубоватым дневным светом. Свет мерцал на полированном дереве, на стекле и на металле, причудливыми бликами переливался на неровностях мягкой серебристо-серой обивки. Все казалось привычным, знакомым и даже уютным. Михаил Петрович снова закрыл глаза, силясь сообразить, что произошло. Затем до его сознания дошли странные необычные звуки. “О-о-о… о-о-о… о-о-о…” -однообразно, через равные промежутки времени доносилось из-за спины. Он прислушался. Кто-то стонал - негромко, с усилием, словно задыхаясь, и была в этом стоне такая горькая жалоба, такое страдание, что сердце Михаила Петровича сжалось. На мгновение он позабыл об острой боли, терзавшей его голову.
– Кто это?
– шепотом спросил он.
– Валя… Кажется, у нее сломан позвоночник.
– Валентина Ивановна?
Михаил Петрович открыл глаза и сел, вцепившись пальцами в толстые валики подлокотников. Северцев схватил его за плечи.
– Лежи, лежи, Миша… Что уж теперь поделаешь…
– Погоди…
Михаил Петрович зажмурился, провел ладонью по лицу и сейчас же отдернул руку, наткнувшись на месте носа на что-то пухлое, зыбкое, почти бесформенное.
– Мой нос…
Он глубоко вздохнул, превозмогая тошноту, внезапно подкатившую к горлу.
– Валя… Сломан позвоночник… Да что произошло, в конце концов?
– Ляг сперва. Вот так. Ничего особенного. Сто шестьдесят третий.
– Сто шестьдесят третий?
– Ну да. Сто шестьдесят третий ударил в нас. Не успели увернуться. Слишком плотный поток Вероятно, их было сразу два, и один из них попал в носовую часть
– И…
– В пыль.
Михаил Петрович приподнялся и поглядел на круглый люк, ведущий в рубку управления. Люк был наглухо закрыт.
– Значит, там…
– Пустота.
Внезапно он вспомнил все. Метеоритная тревога. Толчки, от которых мутилось в голове. Беньковский что-то кричал о невиданной плотности потока. Ван приказал пристегнуться к креслам. Нет… Сначала Северцев считал толчки. Двадцать, пятьдесят, сто… Кажется, Ван появился в кабине уже после ста. Валентина Ивановна поила профессора какой-то микстурой. Сто шестьдесят, затем сразу сто шестьдесят один и сто шестьдесят два. И - слепящий удар в лицо.
– Постой… Кто был в рубке?
– Горелов.
– Один?
– Да.
– Горелов погиб?
Северцев не ответил.
– Так… - Михаил Петрович тупо уставился на люк в рубку. Он пытался представить себе за этим люком зияющую ледяную пустоту и не мог. “О-о-о… о-о-о… о-о-о…” - стонала Валентина Ивановна.
– Значит, Горелов… А остальные?
– Всем досталось, - тихо сказал Северцев.
– Валя, кажется, умирает.
– Он гулко проглотил слюну и откашлялся.
– Да… Когда произошел удар, тебя швырнуло лицом на распределительный щит. Затем звездолет завертелся, как волчок. Настоящая мясорубка. Профессор вывихнул руку. У Вана спина разодрана до костей. Меня тоже оглушило. А Валя - вот.
– Она без сознания?
– Да. Во всяком случае, ничего не отвечает. А ты как? Тебе лучше?
– Лучше, - сердито пробормотал Михаил Петрович.
– Где Беньковский?
– Возле Вали.
– А Ван?
Он запнулся.
– Ван… Слушай, Володька…
– Что?
– Рубка разрушена, Горелов убит… Как же звездолет? Куда мы летим?
– Куда летим?
Северцев нерешительно оглянулся, затем наклонился к самому уху Михаила Петровича.
– Кажется, всем нам крышка, Миша.
Михаил Петрович молча посмотрел ему в глаза. Лицо Северцева потемнело, на лбу выступили капли пота.
– Пока известно только, что запасное управление отказало, радио не работает. Ван отправился на корму осмотреть моторную часть, но, мне кажется, все кончено. Здесь нам помощи ждать неоткуда. Нам крышка, Миша.
– Помоги мне подняться.
– Он сам удивился, услышав, как спокойно звучит его голос.
Северцев подхватил его под мышки, и он кое-как встал на ноги.
– Почему нет невесомости?
– Центробежная сила. Звездолет все еще вертится.
– Вот как…
– Очнулись?
Михаил Петрович обернулся. Перед ним стоял Беньковский, иссиня-бледный, с всклокоченной бородой. Обеими руками он опирался на какой-то толстый металлический стержень.
– Очнулся, Андрей Андреевич. Вижу, дела у нас невеселые.
Северцев предостерегающе толкнул его в бок.
– Да, дела не радуют, - спокойно согласился Беньковский.
– Валентина Ивановна, вероятно, умрет через несколько часов.