Дни ожиданий
Шрифт:
Все эти вопросы волновали Алекса, и спокойствие что-то долго не посещало его, хотя он сидел на позвонке и смотрел на темную воду, на белые льдины и было тихо и тепло.
«На то и ритуал, чтобы не обижаться», — решил он.
И уже не думал об этом.
Ему скорей хотелось улететь на материк, он был уже там, в отпуске. Он видел себя в каком-то абстрактном городе, где можно идти в дождь по асфальту. У него под ногами асфальт, он видит на себе шляпу и плащ, и идет дождь, он даже видит цвет плаща — серый.
Он заходит в кафе, там высокие мраморные столики, он облокотился о столик, капли дождя стекают с плаща и шляпы на гладкий серый мрамор.
Вот так он себе все представляет, он пять лет не был на материке, не ходил по асфальту, не курил в дождь так, чтобы прятать сигарету в рукав плаща…
Других желаний пока у него не было. Он даже не знал, чем будет заниматься там, на юге… От многого он отвык тут, на Севере, и многие страсти обычного человека не волновали его…
Жариться на солнце он не любил, за футбол не болел, к телевизору еще своего отношения не выяснил… «Надо путешествовать, — решил он. — Буду ходить в рестораны, собирать рецепты».
Кухня была его слабостью. Это-то и дало повод Иванову ревновать Анастасию, а Алекс просто помогал ей по кухне, любил он готовить…
«Вышлю ребятам побольше разных трав и специй», — подумал он.
Много чего на полярке есть, разные продукты, а трав и специй нет.
«Поеду в Грузию, — решил он, — и в Среднюю Азию. Вот где трав — рви не хочу! Побольше ребятам вышлю, пусть не обижаются».
На крыльце домика появился человек, помахал Алексу. «Иванов, — понял тот, — торопит. Ну что же, прощай, конец света!»
Алекс нагнулся, взял камешек. На память о месте, где кончается материк, «кончается» земля. Он улыбнулся — вспомнил старика Мэчинкы. Чукча Мэчинкы, старик-пенсионер, как-то рассказывая о крае земли, где родился, пояснил:
— Конец географии…
— Вот он — «конец географии». Жаль все-таки покидать его, хорошее место, здесь Мурману не делали зла.
В прошлом году председатель колхоза на Полуострове Иван Иванович Кащеев целых полгода провел в отпуске на материке, уже и забывать его стали, вернулся наконец. Спрашивает его Мэчинкы — где был, что видел? Объясняет Кащеев — в Москве, мол, был, на Украине, в Венгрии на — выставке охотничьего снаряжения всех стран, в Париже провел целую неделю.
— Гм… да… эхх, — вздохнул Мэчинкы, — одичал ты там, совсем одичал… Поедем-ка в тундру!
До слез смеялся Иван Иванович, но в тундру поехал с Мэчинкы на другой день, как раз охота началась.
«А вдруг старик прав? — подумал Алекс. — Вдруг все не по нраву мне там придется, шашлыки и пальмы-фикусы, а? Вдруг и впрямь дичать начну?»
Иванов был уже готов. Он протянул Алексу металлические крючки на обувь — кошки. Здесь иначе по леднику на сопку не поднимешься.
Алекс вынес из дому рюкзак и ружье — все свое имущество. Иванов помог ему приладить снаряжение. Лыжи они укрепили на груди в качестве противовеса.
Трое остающихся вышли провожать их на крыльцо. Алекс пожал руку деду и Чижу, поцеловал в щеку Анастасию, помахал им на прощание, оглянувшись на середине подъема, ему в ответ все трое помахали, горько на мгновение стало радисту Алексу Мурману, защемило где-то внутри, посмотрел он наверх, до перевала было еще очень далеко. Иванов на кошках шел цепко, быстро, обошел Мурмана, есть теперь за кем тянуться.
С высоты птичьего полета эти места были еще красивее.
Глава вторая
Характер председателя колхоза Ивана Ивановича Кащеева не соответствовал его злодейской фамилии. Был он человеком мягким, с тихим голосом, но все свои решения говорил один раз, настоящая властность не любит крика.
В Полуострове его уважали хотя бы за то, что всю свою жизнь — лучшие молодые годы — двадцать пять из пятидесяти пяти лет — он отдал Северу.
Несколько раз звали его в центр, предлагали повышение, но сидел он в селе, не хотел в город, боялся в городе потерять себя, боялся оторваться от людей, которые его любят, от дела, в которое он вложил годы и здоровье. Этот заполярный консерватизм всегда крепко сидит в северянах-ветеранах.
Было у него хобби — он собирал ножи. И если мы поздно вечером заглянули бы в его крохотную мастерскую — он отвоевал закуток у коридора и поместил там верстак, станочки, пилочки-гвоздочки и прочие необходимые инструменты, — то застали бы его занятым работой: он делал очередной нож.
Конечно, коллекционирование — это собирательство, но Иван Иванович справедливо полагал, что на собирательство надо много времени тратить, и предпочитал нож нужной ему формы, конфигурации, композиции «ручка-лезвие», нож, увиденный или услышанный, предпочитал сделать сам и делал столь умело, что бывалые охотники иногда консультировались с ним по вопросам металла и прочих таинств древнего ремесла.
Он мог даже поставить клеймо «Made in…», и никто бы не усомнился в подлинности предмета. «Маде ин не наше», — говаривал в таких случаях Иван Иванович, радуясь ловкой мистификации, впрочем, вполне безобидной, а учиненной просто лишь для того, чтобы потешить душу…
Над ножом работал он сосредоточенно, не любил, когда ему мешали, напевал тихо цыганскую;
Не пора ли мне с измученной душою На минуточку прилечь и отдохнуть? Чавела!!!Но этой ночью к нему постучали.
Он прикрыл брезентом очередное, еще незавершенное изделие, прекратил мурлыкать песню, в которой знал всего один куплет, снял фартук и пошел открывать дверь.
На пороге стояли лыжники — Алекс Мурман и Иванов.
— Проходите, проходите… Давненько не виделись.
Кащеев временно холостяковал — жена с детьми была на материке. А поскольку даже в маленьких поселках в гостиницах мест не бывает, то он предложил ночным пришельцам вторую комнату:
— Располагайтесь… будьте как дома…