Доброволец
Шрифт:
– Вы это о красных, Федор Григорьевич, не так ли? – спрашивает Карголомский.
– И вы туда же! Сколь быстро распространяются феерические выдумки простонародья! Все мечтают о каких-то самозванцах-избавителях в кумачовых рубахах! Пустейшие сплетни, уверяю вас. Фантомы воспаленного сознания! Мои выводы основаны на математически точных расчетах и новейших теориях социальной науки. Они сообщают со всей определенностью: апогей пройден! Через месяц или два народное брожение уляжется. Это говорит наука! Да-с.
– А-а… э-м-м-м… – тянет Карголомский.
– Я поражен тем фактом, что у властей появилась необходимость отряжать в нашу глушь столь значительную вооруженную силу, как ваш отряд.
Серж морщится. Серж закрывает глаза. Серж трясет головой. Но ничего не говорит. Как видно, опыт ему подсказывает: спорить бесполезно.
Тогда Алферьев холодно ответствует:
– Сии фантомы, Марсовы дети, недавно имели с нашим арьергардом шармютцель. А до того дрались с нами на протяжении без малго двух лет. Вам следует немедленно уходить отсюда, в противном случае все вы, скорее всего, расстанетесь с жизнью. Будьте же благоразумны.
На протяжении нескольких секунд застольем правит молчание. Слышно лишь вороний грай за окнами, да бысстыдный хруст: Евсеичев дробит сушку молодыми зубами, нимало не обращая внимания на происходящее. Но вот, наконец, и он чувствует неудобство. Хруст становится прерывистым, тихим, а затем и вовсе замолкает.
Федор Григорьевич покровительственно улыбается.
– Право же, не стоит преувеличивать. Я совершенно уверен: минет пять-шесть недель, и наша жизнь переменится к лучшему. Наука…
– Наука? Наука?! Бежать! Немедленно! Да прислушайся же ты… – вскрикивает Серж, но младший брат быстрым движением хватает его за руку.
– Не надо, Сергей. Не надо, отец. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.
Пивов-старший прикладывает салфетку к губам. Играет бровями: не уверен, мол, в необходимости твоих миротворческих усилий, сынок, ведь все и так прекрасно… Наконец, он изрекает:
– Извините наше негостеприимство. В доме не столь уж много провизии, из свежего – только молоко. Как говорится, чем богаты.
На столе вперемшку стоят аристократичный хрусталь и плебейский фаянс, фамильное серебро и дешевенькие ножи, которыми, по всей видимости, пользовалась прислуга. Превосходное старое вино в красном сосуде, украшенном фантастическими зверушками и львами, кокетливо высовывающими хвост из-под задней лапы – в духе древнерусских белокаменной резьбы. А рядом – соленые грузди в супнице, соленые огурцы в салатнице, сало в икорнице и сушки в конфетнице… Скатерть вся в пятнах, полы грязны, как преддверие ада.
Точеное пламя стоит над свечками, легкомысленный кофейник с пышногрудой девицей во фригийском колпаке поблескивает, словно карась из-под воды.
Большего счастья солдату грешно желать.
– Но все же, у нас есть, чем удивить гостей. Стива… наш сюрприз.
Младший брат удаляется и вскоре приносит хрустальную вазу, полную шоколадных конфет, сивых от старости. С улыбкой он кладет рядом специальные щипчики… я когда-то видел такие же в одном музее, они предназначаются для того, чтобы брать конфеты, не пачкая рук.
– Прошу вас, господа.
Сергей Пивов устраивает самовар по соседству.
Евсеичев со странным напряжением во взгляде берет щипцы и принимается разглядывать их, будто невидаль из Кунсткамеры, двухголовую мышь или африканскую маску. Он нежно проводит по их поверхности пальцами, улыбается, шевелит губами.
Все ждут.
– Давайте же попробуем их в деле! – намекает ему Вайскопф.
Сию же секунду Евсеичев швыряет шипцы на пол и с воплем выскакивает за дверь.
– Что такое? – не понимает Федор Григорьевич.
– Не беспокойтесь, – отвечает ему Карголомский.
Вайскопф медленно поднимается из-за стола и, ни слова не говоря, идет за Андрюшей. Извинившись, выхожу и я, а секунду спустя – Сергей Пивов, раздосадованный, как видно, поведением отца.
На веранде Евсеичев рыдает, уткнувшись в грудь Васкопфа, а тот, обняв его, похлопывает по спине. Худое тело Евсеичева сотрясается под руками Вайскопфа. Глазами подпоручик нам показывает: скройтесь! И мы выходим на крыльцо, под навес. Больше одного утешителя парню явно не нужно.
– Зачем вы таскаете с собой этого мальчика? – спрашивает Сергей Пивов. – Он получит пулю в лоб, и его гибель будет на вашей совести.
– Чушь. Он лишился родителей, друзей и дома, куда ему идти? Не подумайте, это не дитя со слабыми нервами. Просто… тысячу веков назад, до семнадцатого года, была старая жизнь. В той старой жизни мама наливала ему чай и строго следила за тем, чтобы он не лез в конфетницу руками, а использовал шипцы. Нынче он увидел…
– Не продолжайте.
Дождь мелкой дробью прошивал листву, наполняя запущенный парк у барского дома шорохом уходящего времени. Аллея из трех десятков старинных лип нашептывала голым клумбам вирши о вечном повторениии сезонов. Голые липы щекотали ветвями ватное подбрюшье неба. Березы, потряхивая нарядом из шелковых червонцев, чуть слышно лепетали на ветру. Мы спустились с крыльца и отправились бродить по парковым дорожкам. Невесомое золото опавшей листвы шуршало под ногами.
Какая сила способна выкорчевать этот покой?