Чтение онлайн

Сострадая бабушке, Юки то и дело возвращалась мыслями к Исаму. Какие снимки он бы сделал — запечатлел заросли бамбука за домом дедушки, или извивы реки, или череду рисовых чеков? Она показала бы ему все места ее детства: каштан, на который она забралась, а слезть не смогла, ручей за домом, где резвились зубатки, тропинки вдоль рисовых чеков, поросшие клевером. Жаль, что Исаму не успел познакомиться с дедушкой и мамой. Он бы им понравился.

Она снова взяла альбом и опять стала рассматривать рисунки. Вот она маленькая складывает башню из деревянных кубиков. Вот сует персик в пасть розовому игрушечному медведю. Здесь она остановилась неподалеку от коров. Юки вдруг явственно слышала то материнский смех: «С тобой не соскучишься!», то ее грустное замечание: «Ты слишком близко все принимаешь к сердцу». И опять мысли об Исаму.

Когда они в первый раз отправились фотографировать окрестности Нагасаки, он показывал ей, как надо наводить на резкость, определять экспозицию, строить кадр. Увидев цаплю, шлепающую по мелководью, Юки в нерешительности щелкнула затвором аппарата. «Ты поспешила. Она слишком далеко, тут нужен другой объектив, — сказал Исаму. — Я как раз собирался тебе это объяснить». Но когда они проявили пленку и напечатали фотографии, снимок цапли пришелся Юки по душе. На первый взгляд, фото не получилось — почти прозрачное пустое пространство. Но если присмотреться, видишь похожую на легкие карандашные штрихи серую рябь на воде, освещенной ярким солнечным светом. А цапля — туманное белое пятнышко в середине кадра. «Мне очень нравится этот снимок. В нем есть какая-то тайна», — заявила Юки. «Да, удачное фото, — согласился Исаму. — Ты передала игру света». Юки сразу же увлеклась черно-белым фото: оно лучше цветного запечатлевает световые эффекты. Наверное, и мама остается в моей памяти, как таинственная цапля на том снимке. Она почти растворена в солнечных лучах, но она всегда есть, всегда в ней. Такая картина могла бы порадовать, если было бы возможно забыть о маминых горестях.

Выйдя в коридор, Юки набрала номер Исаму. Тот сразу же взял трубку.

— Привет! Я недавно пришла с работы, — Юки запнулась, смутившись.

— Ты забыла сумку. Наверное, потому что рассердилась на меня и заторопилась. Как у тебя настроение? — Голос Исаму звучал мягко. — Прости, если что не так. Я ни в коем случае не хотел тебя обидеть.

— Все нормально.

— Ты не обиделась? Я боялся, что ты больше не позвонишь.

— За что обижаться? — Помолчав, Юки спросила: — Ты сейчас занят?

— Нет.

— Можешь встретить меня в парке? — Юки вздохнула, унимая волнение. — Я хочу с тобой поговорить.

— Правда, хочешь? А я все думал, ты на меня разозлилась.

— Да нет же, не разозлилась ничуть, — и через секунду Юки решилась: — Я тоже по тебе скучала, когда была у бабушки.

— Жду тебя в парке! Я уже выхожу.

Вернувшись в свою комнату, Юки спрятала

альбом. Не будет она писать отцу. Лучше промолчать, чем притворяться. Пока что у нее нет хороших слов для отца. Может, позже они придут, если у нее действительно возникнет чувство благодарности к нему. А до тех пор она будет молчать. Может, показать альбом Исаму? Он лучше поймет, какой была мама, и мы с ним станем еще ближе.

Парк находился через квартал, между ее пансионом и пансионом Исаму. Юки пустилась бегом. Мама мечтала о том, чтобы она была счастлива. Мама не хотела, чтобы ее смерть опечалила дочь на всю жизнь. У входа в парк Юки перешла на шаг. Исаму уже поджидал ее у качелей. Увидев Юки, он помахал ей рукой, поднял с земли ее сумку и поспешил навстречу.

«Когда он опять посмотрит на меня так же серьезно, как сегодня утром, — думала Юки, я возьму его за руку»... Она взглянула вокруг — на качели, на детскую горку, на цветочные клумбы. Исаму улыбался и, кажется, собирался что-то сказать. Юки сделала несколько шагов к нему прямо по газону, запоминая свет сегодняшнего дня.

ЭПИЛОГ (май 1976)

Утром того дня, когда бабушке Масе исполнилось семьдесят пять, ее разбудили звуки музыки, доносившиеся со школьного двора в восемь часов. Ученики построились на утреннюю зарядку. Солнце золотило домашний алтарь. Маса вгляделась в изображения Будды в его разных ипостасях. Они помещались за алтарем, их заслоняли свечи, весенние хризантемы, стоящие в медной вазе, чашечки с едой и чаем — подношения духам предков.

Прошло девять месяцев со дня смерти ее мужа Такео и все это время Маса спала в гостиной. Просыпаясь здесь, она тут же осознавала, что Такео больше нет. Если бы она продолжала ночевать в спальне, то спросонья могла бы на секунду забыть, что муж умер. В гостиной, открыв поутру глаза, она первым делом видела буддийский алтарь. Теперь Такео воссоединился с духами предков.

Маса лежала, думая об этих таинственных неземных существах. Пятьдесят пять лет назад, когда они с Такео только поженились, она всегда начинала утро с ритуала перед домашним алтарем семьи своего мужа. Духи его предков представлялись ей одним большим белым облаком, какой-то безымянной доброй силой. С тех пор здесь появились и духи ее близких: ее первенца, умершего от кори еще до рождения других детей, дух сына, погибшего на войне, духи ее родителей и родителей мужа. Но в последнее время, ставя на алтарь еду и цветы, она думала чаще о своем муже Такео и о своей дочери Шидзуко. Склонясь перед алтарем в долгом молчании, она молилась или беседовала с ними. Все остальные ее родственники присоединились к общему сонму умерших, но эти двое, Такео и Шидзуко, держались в ее горестных воспоминаниях особняком. Муж и дочь поджидали ее, и, когда она уйдет в другой мир, они все втроем воссоединятся в мире со своей родней и растворятся в белом облаке. Маса с нетерпернием ждала, когда же наступит этот благословенный день.

Музыка в школьном дворе смолкла. Маса встала, накинула серое кимоно и стала складывать стеганый лоскутный футон. На его обивку пошли обрезки старых кимоно: куски шелка цвета спелой клубники — от тех кимоно, которые ее дочери носили в раннем детстве, розовые и темно-бордовые лоскуты от кимоно ее девочек, уже подростков; голубые и светло-сиреневые куски материи — остатки от кимоно, в которых они щеголяли, когда им было за двадцать. Сейчас никто кимоно не носит — разве что по особым праздникам. Ее дочь Айя иногда присылает ей современную европейскую одежду: белые блузки и бледно- голубые и даже темно-бордовые юбки — и просит ее не ходить больше в своих серых и коричневых кимоно — они ее сильно старят. Но Маса верна традициям. Она действительно старая женщина, а старухам не пристало носить голубое или бордовое. Точно так же и мужчинам не полагается носить розовое и красное, хотя нынешняя молодежь забыла обычаи предков и одевается, как ей вздумается.

Маса подумала о Юки, гостившей у нее две недели во время весенних каникул — тогда они вместе с ней посеяли горох, шпинат, редиску, анютины глазки. Как-то раз внучка вздумала порыться в старых кимоно, которые Маса хранила на чердаке с далеких лет своей молодости. «Да ты же их никогда не наденешь, — удивилась бабушка. — Я и сама-то не понимаю, почему я их не выбросила». Дорогие кимоно Маса продала после войны, когда они лишились земли и жили впроголодь. А на чердаке валялась дешевая одежда на каждый день, уже тронутая молью.

— Если ты не возражаешь, я кое-что заберу, — сказала Юки. — Может, из отдельных кусков сошью себе наряд. Мы с моим другом

Исаму хотим научиться кройке и шитью. Уже нашли преподавателя. В школе домоводство я так толком и не освоила.

— Да хоть все забирай! Я бы давно выбросила это тряпье, но все никак руки не доходили,— Масу рассмешила эта странная прихоть внучки, но в глубине души она была тронута.

С последним письмом Юки прислала бабушке фотографию, на которой она красуется в лоскутном жилете, сшитом собственноручно из обрезков старых кимоно. На обороте фото написано: «Что ты на это скажешь? Мне захотелось поносить твои вещи». Маса умилилась.