Дочь солдата
Шрифт:
Верка не договорила. У избы остановилась почтальонша Лена Перегудова. Рылась в сумке, перебирала конверты.
— Писем нам нет? — живо подскочила Верка.
— Есть, — сказала Лена, — Заказное! Вручить тебе лично… Распишись-ка. Да чего-то у тебя рука дрожит? От нетерпения, что ль? Успеешь прочитать, расписывайся и не торопись… Ну, пока! Дороги развезло, сегодня едва добралась с почты. Болота водой залило.
Лена ушла.
Синий плотный конверт остался у Верки. Он жег пальцы.
— Не надо… никакого письма не надо! — выронила Верка конверт в снег.
— Что с тобой? — сказал дядя. — Что еще за фокусы-покусы? Подай письмо, слышишь?
Он ногтем вскрыл его. Почерк был незнакомый, Николай Иванович отнес письмо от себя, щурясь и шаря рукой по карманам:
— Глаза у меня вроде бы ничего, руки, беда, коротки!
У него дальнозоркость, а очки вечно забывает.
Он еще шутит! Сердце у Верки упало. Чуть жива опустилась на березовый чурбашек, на котором кололи дрова. Зубы выбивали противную дробь, во рту пересохло.
— Ну-ка, Веруська, прочти…
Она замотала головой: ни за что на свете!
— М-м, — прищурясь, протянул Николай Иванович. — Что-то тут не того.
«…Милая дочка Вера! — отвечал Верке Петр Шереметьев. — Пускай я только однофамилец тому бойцу, который спас тебя от гибели из-за колючей проволоки фашистского лагеря смерти, но так, дочерью, тебя Называть я имею право. И я бывший фронтовик, дочка, прошел за войну половину Европы. Знай я, кто меня по радио услышит, я бы больше рассказал о своей семье, в которую мы примем тебя с радостью. А письмо твое мы в цехе всей бригадой читали после плавки. Окажись с нами твой дядя, ох, не поздоровилось бы ему! Омрачать твое детство при твоей-то судьбе — вина, какой нет оправданья. Ну ладно, будет у нас с ним особый разговор, когда я за тобой приеду. Хотя твое письмо было не шибко ясное, мы поняли, что тетя тебя бережет, заботится — поклон ей…».
Письмо было длинное, Николай Иванович, не дочитав, смял листок. Ссутулил спину, будто непомерная тяжесть легла на плечи. Он словно сразу постарел, спекшиеся губы оттенила синева.
— Веруська, что сей сон означает? Объясни, пожалуйста.
Оглянулся, поискал глазами вокруг — Верки рядом уже не было.
— Вы, вы все поймете, милые березы!
Снег вокруг тугих, в черных трещинах высоких стволов протаял воронками до земли. Забраться в воронку — ниоткуда тебя не видно. Обнять березу, прильнуть к ней — на все она даст ответ. Может, она просто гудит под ветром? Нет, она тоскует вместе с Веркой — белая березка, чуткое дерево.
Прикорнув у подножия березы, Верка пальцем колупала бересту и всхлипывала, подергиваясь всем телом.
— Что я наделала? На едому убегу! И все, больше ничего.
Верка коченела, хлюпала носом.
— И пусть околею! И ладно…
Белая кора меняла цвета: была розоватой, теплой, в отсвете рдеющей за темным суземьем зари, потом заголубела, засияла, впитывая в себя загустевшие сумерки.
Небо над деревней золотилось, стало высокое-высокое. Грузными громадами чернели избы, неприязненно косились окнами на Верку: «Ага, вот ты какая!..» Чуткая стеклянная тишина залегала на улицах. В ней гулко отдавались и шаги редких прохожих, и потрескивание луж, до дна выпиваемых морозцем, безраздельно властвовавшим в настороженной тиши над полями, прогалинами на буграх, над лесом. И одна Талица неумолчно билась у плотины.
Где-то скрипнула дверь. Тонкий голосок зазвенел над улицей:
— Яшка-а! Иди домой, ужина не оставим.
В ответ хрипло, простуженно:
— Сча-ас!
— Чего долгий у тебя час-то? Полно тебе по лужам бродить. Или завтра дня не будет!
Яша — маленький, но вполне самостоятельный мальчик. Алитет — его прозвище. В прошлом году было: ушел в лес и заблудился. Сенокос остановили, его искали. А нашли замызганного, зареванного, с набирухой червивых грибов. Завопил: «Мама, не брани, не то хлеба ись не буду-у!»
Был он у телятника однажды. Наташа не пустила Алитета дальше кормовой кухни: «Тебя еще тут не хватало». Боком-боком отступил Яша к двери. И принялся ругаться: «Тебя и шофер-то замуж не возьмет!» — «Да я, может, и за тракториста не пойду», — смеялась Наташа, показывая косой зубок.
Шмыгнув носом, Верка всхлипывает. Самая она разнесчастная на всем свете! Никому, наверно, не нужна, и дядя с тетей, потеряйся она, не стали бы искать и теперь откажутся от нее. «Посуди, кто ты им? Взяли из детдома чужую, совсем чужую. А они старенькие, мысли нет, что от тебя им какая-нибудь польза. Одни, как видишь, огорчения и заботы». — Верка судорожно потянула в себя воздух, дрожа и кусая распухшие губы. И березы не утешают, потемнели, нахмурились, только, с присвистом прошелестел в их вершинах ветер: «А-а-а… Вот ты какая неблагодарная!»
Горько Верке, как никогда не бывало.
А все-таки она ждет. Он придет, все равно придет!
И он пришел.
— Да ничего, с кем не бывает! — знакомая рука коснулась плеча, успокаивая, пожала. — Тетя там тужит: куда девочка запропастилась? Опять, поди, у телят? Хорошо, Леня надоумил, где ты. Ну что? Что с тобой? Эх ты… цыпленок! Только лопнула скорлупка, а ты и носик застудила…
«Значит, тете ничего не известно? — затеплилась в Верке надежда, отлегло от сердца. — Тетя, тетечка, не буду… никогда больше не буду!»
Николай Иванович раскуривал папиросу: спички почему-то или ломались, или гасли.
— Дядечка, вам нельзя курить, — вырвалось у Верки. — У вас сердце.
И вспомнила: «Волноваться, нервничать ему тоже нельзя! Ну, что я наделала?»
— Все из-за дяди Паши, его пожалела, — у Верки сморщился и задрожал подбородок.
— Ты когда, Веруська, радио-то, говоришь, слышала? — спросил дядя.
— Давно…
— Так, так, — дядя покивал. — А молчала?
— Ну да.
— И глупо! — Николай Иванович повторил: — И глупо! Ты не думай, я знал, я рад, что ты при себе держишь ту картиночку, где солдат с мечом. Только девочка там совсем кроха, а? Ты-то у нас выросла большая, да все как-то вели мы тебя за… — он прищелкнул пальцами, подбирая нужное слово. — За маленькую, что ли! Не забыть, как тетя тебя впервые в детдоме увидела. По шефским делам она у вас там была. Приезжает домой сама не своя: заберем и заберем ее к себе. Историю твою мы узнали, кто ты, откуда… Да-а! Помнишь, как я тебя учил «пуговку» правильно выговаривать? У тебя получалось «куговка» да «куговка». Потом, помню, ты в первый раз в магазин за хлебом сходила, было у нас с Катей радостей. А ты еще хвасталась: «Меня и продавцы уважают, конфетку на сдачу дали». — Помнишь?
Верка тряхнула резко головой, ресницы стали колючими:
— Помню. Не забуду, что неправду Шереметьеву написала.
— Экая ты! — дядя схватился за подбородок. Заходил бы по. привычке, да снег у берез — тут не находишь. — Далось тебе это письмо! Хочешь знать? И правильно, что написала. Плохо то, что скрыла. Петр Шереметьев объявился… нашла что скрывать!
Он насупился. Молчали долго. Наконец, дядя бросил потухший окурок.
— Давай домой.
— Не-е… — Верка отстранилась от него.