Дочь
Шрифт:
Я не раз попадала в такую давку, когда путешествовала из Москвы в Ясную Поляну. Один раз кто-то в суматохе схватил мой чемодан и старался вырвать его из моих рук, но я его крепко держала. Меня повалили, я упала навзничь, но чемодана не выпускала; в нем были важные бумаги. По мне ходили люди, кто-то проехался каблуком по моему лицу, я закричала, и меня подняли.
Милиционеры старались прикладами винтовок отогнать людей, но озверелая толпа все лезла и лезла. Ничего не помогало, женщины визжали, окна разбивались, мужчины ругались скверными словами. С ужасом я думала о старенькой, хрупкой тетеньке в этой ужасающей обстановке. Что делать? спрашивала я себя и не находила ответа. Мы доехали до Курского вокзала на извозчике.
Здоровый, широкоплечий, бородатый носильщик понес вещи на вокзал, который, как я и предполагала, был забит народом. Единственный отправляющийся на юг поезд "Максим Горький" действительно оказался настоящим "пролетарским" поездом с вагонами исключительно четвертого класса.
Мы усадили тетеньку около стены на одном из ее чемоданов, носильщик стал возле нее, заслоняя ее от толпы, а я помчалась к начальнику станции.
– Помогите, товарищ, я должна посадить на этот поезд старушку, сестру Льва Толстого. Она больная, хрупкая.
Начальник станции смотрел на меня тупыми бараньими глазами и молча пускал клубы дыма.
– Товарищ, пожалуйста! Ведь это же историческая личность. С нее, с моей тетушки, Толстой писал Наташу Ростову, вы, наверно, читали его знаменитый роман "Война и мир".
– Но, продолжая болтать и упрашивать "товарища", я уже поняла, что он вообще ничего не читал, не хотел слушать и уговаривать его было совершенно бесполезно. Он молчал, курил и хлопал бесцветными глазами. А люди лезли к нему со всех сторон.
– Вот мое удостоверение. Я должен ехать в Курск, - басом рычал толстый человек в синих очках.
Начальник станции быстро взглянул на удостоверение и сделал какую-то пометку.
– Вы не можете мне отказать, вы обязаны, - визжала маленькая женщина в кожаной куртке, с коротко остриженными волосами, похожая на мужчину, - вы должны меня посадить, я командирована партией, я буду жаловаться...
– Подождите!
– начальник быстро встал, схватил телефонную трубку, тотчас же положил ее на место и, не оборачиваясь, втянув голову в плечи, быстро вышел из комнаты.
– Не ждите, - сказал один из чиновников, - если он вышел на платформу, значит, теперь уже больше не вернется.
Делать было нечего. Мы двинулись к выходу вместе со всей толпой. Нас остановили.
– Это ваш багаж? Откройте!
– Ой, Саша, какой ужас, они рукописи мои все перемешают.
– Эй вы, буржуи, - кричали на нас позади, - двигайтесь, что ли, весь проход загородили!
– Аль не видишь, бабка-то эта, видно, с того света свалилась, знать, не всех еще буржуев поизничтожили! Черт бы их...
У тетеньки руки так тряслись, что она никак не могла достать ключи из сумки.
– Хлеб везете, муку? Признавайтесь, что ли!
– кричал чиновник.
– Ничего у меня нет, - умоляюще шептала тетенька, - ничего, платья, белье...
– Драгоценности есть? Золото, драгоценные камни?
– Нет, нет, ничего такого нет, пустите, пожалуйста... товарищ...
– Какой ужас, Саша, ведь это же настоящие разбойники, - шептала тетенька.
– Шшшш, тише, тише, ради Бога...
Пошарив рукой по дну чемодана и встряхнув несколько тетенькиных поношенных платьев и шалей, "Ладно!
– по-начальнически крикнул товарищ.
– Можете закрывать!"
Облегченно вздохнув, мы вышли на платформу. Поезд еще не приходил, но народ уже стоял сплошной стеной, напирая друг на друга и стараясь продвинуться вперед. В конце платформы, где толпа была реже, я опять усадила тетеньку и побежала на разведку. Оглянувшись, я прокричала ей несколько ободряющих слов, хотя в душе у меня было очень неспокойно. Такая она была жалкая, напуганная, так резко выделялась из этой серой, грубой толпы в своей старомодной мантилье и фетровой маленькой шляпке с каким-то перышком на голове. А могучий старорежимный носильщик стоял перед ней, как изваяние, защищая ее от напора толпы.
Когда, наконец, поезд медленно подходил к вокзалу, люди точно взбесились, они били, толкали, топтали друг друга, на ходу взбирались на подножки поезда, падали и в несколько минут заполнили весь поезд, взбирались на крыши, повисали гроздьями на подножках. Несколько человек метались по платформе, тщетно стараясь где-то приткнуться, и я металась вместе с ними, как вдруг увидела знакомого кондуктора.
– Ох, как я рада, что увидела вас... Пожалуйста, приткните куда-нибудь мою старенькую тетеньку, помогите, она старенькая, едет в Ясную Поляну.
Кондуктор покачал головой.
– Я бы с моим удовольствием. Сколько раз графа покойного возил, теперь, сами посудите, яблоку упасть негде. Не могу... Рад бы...
– Может быть, в служебное отделение?
– Забито все, - он в отчаянии махнул рукой. По платформе еще бегали люди, надеясь каким-то чудом попасть на поезд. И я носилась вместе с ними, почти потеряв надежду посадить тетеньку. И вдруг я увидала пульмановский вагон.
– Кто в этом вагоне?
– спрашиваю.
– Комиссары.
– Впустите меня, я должна поговорить с ними.
– Невозможно.
Я подошла к окну:
– Товарищи, товарищи!
Ответа не последовало.
– Товарищи, кто-нибудь подойдите к окну, срочное дело.
В окне появилась лохматая голова.
– Что такое, товарищ?
– Сестра писателя Льва Толстого, семидесятилетняя старушка, должна сегодня уехать в Ясную Поляну. Толпа ее чуть не задавила, пожалуйста, она немощная, хрупкая, возьмите ее в свой вагон.
Что я болтала, я и сама не знаю, в голове была только одна мысль тетеньку надо посадить и отправить.