Дочь
Шрифт:
– Копеечку дай!
– Гражданин, дай папироску!
– Молод курить еще... Где твои родители?
Беспризорный хмуро молчал. Сентиментальные разговоры господ интеллигентов им давно надоели.
– Ты бы лицо пошел умыть, нехорошо, когда мальчики ходят грязные, ведь эдак лицо может сыпью покрыться... Посмотри на себя, точно негр...
– Дай гривенник, умоюсь!
– Ах, как нехорошо! Ведь тебе же самому, не мне, надо умыться. Ну так и быть... иди вымойся.
Беспризорный схватил с земли корку арбуза, разломил ее пополам и стал мазать лицо. Сажа смешалась с липким соком, потекла грязными струями по щекам и по шее. Из-под черной маски показалось хорошенькое детское личико.
– Дай гривенник!
Интеллигент вздохнул и полез за кошельком.
– Дай и мне гривенник, - пропищала девочка лет восьми, - я тоже лицо помою.
– Это твоя сестра?
– спросил интеллигент мальчика.
– Это моя жена!
– буркнул мальчик с вымытым лицом, поднимая с земли окурок и закуривая.
Днем они просили, по ночам выходили на работу. В Туапсе на вокзале всегда была давка. Люди сутками ждали поездов, отходящих на север. В момент посадки, когда кондуктора спрашивали билеты и пассажиры, чтобы освободить руки, ставили чемоданы на землю, из-под вагонов незаметно просовывался крюк, цеплялся за ремень или за ручку чемодана, и он уплывал под вагон.
Один раз, возвращаясь из Сухума, где я провела свой летний месячный отпуск, мы около суток ждали возможности попасть на поезд. На станции было душно, и мы вышли на крыльцо. Почему-то парадные двери были забиты, хода здесь не было, и только зияли темные дыры выбитых окон. Нас было четверо: трое служащих толстовских учреждений и я.
В чайнике принесли воды, и, сидя на приступках крыльца, мы пили чай.
Сначала мы были на крыльце одни, но через несколько минут шестеро ребят восьми-двенадцати лет появились откуда-то из темноты.
– Тим-та-тира-ра! тим-та-ра! Тим-та-тира ра-ра тим-та-ра!
– Мальчик лет двенадцати пел и отбивал чечетку. Лица его не было видно, но движения были необычайно грациозны, поражала ритмичность и музыкальность его пения.
– Эх, сволочь, и ловко это он...
– Мадленки нет, а то двое они... здорово это у них выходит.
– Мадленка его с косым гуляет...
Вдруг плясун круто остановился.
– Ах ты...
– он скверно выругался, - брешешь, сволочь! Да коли она... опять ругательство, - я бы ей все ребра переломал.
И он опять пустился в пляс: "Тим-там тира-ра-ра! Тим-та-ра!"
Видели они нас или нет? Мы сидели тихо, боясь шелохнуться.
Вдруг пение и пляска оборвались. Широкий низкий человек вбежал на крыльцо.
– Живо!
– он наклонился к самому маленькому, тоненькому мальчику, что-то шепнул ему на ухо и ловким движением, подхватив его правой рукой под грудь, через выбитое окно спустил в станцию.
Наступила тишина. В темноте вспыхивали огоньки папирос. Вдали, должно быть, из городского сада, слышались звуки оркестра, того самого мотива, который только что напевал мальчик-плясун.
Вдруг что-то глухо хлопнулось из окна. Послышался детский крик:
– Нельзя было, дяденька... милиция, - пищал детский голосок, - насилу убег.
Взрослый скверно выругался.
* * *
Это было в Ясной Поляне. За ночь поседели старые деревья в парке, и седины их легкими ажурными прядями свисали, тысячами огней искрясь на солнце. Воздух был чист и неподвижен. Березы, ели, покрытые инеем, точно выросли, в одну ночь поважнели в своих фантастически чудесных нарядах.
Точно праздник! Я шла в музей и вдруг на ступеньках террасы увидала маленькое, скрюченное, безобразное в своей нищете существо.
– Ты что?
Навстречу мне встал мальчик лет одиннадцати, худой, оборванный, жалкий.
– Мне нужно Толстову видеть, говорят, она сирот собирает...
– А ты сирота?
– Да.
– Откуда?
– Ехал к бабушке, без билета, ссадили с поезда на Засеке, там мне сказали, что Толстова сирот собирает в Ясной Поляне, я и пришел.
– Беспризорный?
– Да.
– Из карманов таскать умеешь?
– Нет. Побираться - побирался, а воровать - не воровал.
– Хорошо, посмотрим.
Я отправила мальчика к рабочим и просила их понаблюдать за ним. Через две недели его перевели в интернат.
Все любили Володю Соколова. Учился он хорошо, особенно хорошо рисовал.
Прожил он в интернате у нас полтора года. Все уже давно забыли, что он когда-то был беспризорным.
И вот как-то утром прибегает ко мне заведующий интернатом.
– У нас несчастье! Володя Соколов сегодня ночью сбежал! Утащил у ребят семь рублей денег и три пары новых сапог.
Дали знать в милицию, сообщили на железнодорожную станцию, но Володя так и исчез, точно в землю провалился.
Сначала воспитанники интерната молчали, а затем постепенно стали рассказывать, как Володя, начитавшись Джека Лондона, мечтал о путешествиях и, когда наступила весна, не выдержал, вспомнилась ему вольная, бродячая жизнь, и он удрал.
Аукцион
Я в Петербурге.
Холодные, пустые, заброшенные храмы, опустошенные дворцы, пустые магазины. Все в прошлом. Я хожу по Петербургу и вспоминаю: Шпалерная, визиты, первая, неразделенная шестнадцатилетняя любовь, блаженные, полные свежей поэзии воображаемые страдания, белые бессонные ночи, оживление всегда нарядного, корректного, с европейским налетом, населения Петербурга; вечный спор между молодежью, какой город лучше - Москва или Петербург? Красавица Нева, дворец, связанный в воспоминаниях со строгой, привлекательной фрейлиной бабушкой Александрой Андреевной; непривычная роскошь, блеск, придворные лакеи в красивых мундирах, кареты, городовые, отдающие бабушке честь...
Мы приехали сюда, чтобы достать книг для яснополянской библиотеки. В Петербурге оказался самый большой книжный фонд, собранный из реквизированных частных, может быть и царских, библиотек. Здесь громадный склад, куда в беспорядке сваливались тысячи книг. Несколько человек из "бывших" людей от Петроградского комиссариата по просвещению работало в нем. И среди этой груды томов удавалось иногда выкапывать такие перлы, как, например, "Современник" пушкинского времени.
С научной сотрудницей Яснополянского музея мы часами в пыли и в страшном холоде искали книги, подбирая то, что нам нужно было для яснополянской библиотеки.