Чтение онлайн

Кстати, в студенческие годы мистеру Остуриасу однажды довелось пообщаться с Джо Маккарти, и тот показался ему весьма симпатичным человеком. Зато Бруно Блутгельда симпатичным назвать было трудно, а ведь мистер Остуриас в свое время познакомился и с ним. Причем, это было не просто знакомство. Он и Блутгельд одно время работали в Калифорнийском университете; разумеется, Блутгельд был профессором, деканом факультета, а Остуриас — простым преподавателем. Но они неоднократно встречались и спорили, схватывались, как с глазу на глаз — в коридорах после занятий — так и на людях. И, в конце концов, Блутгельд добился увольнения мистера Остуриаса.

Особого труда это не составило, поскольку мистер Остуриас в то время поддерживал и принимал активное участие в деятельности множества небольших радикальных студенческих организаций, выступающих за мир с Советским Союзом и Китаем, и отстаивающих прочие подобные идеи. Кроме того, он активно выступал за запрет атомных испытаний, которые доктор Блутгельд продолжал пропагандировать даже после катастрофы. Более того, мистер Остуриас публично осудил испытания 72— го и назвал их примером психоза на высшем уровне… критика непосредственно в адрес Блутгельда, который, несомненно, так ее и расценил.

Не играй со змеей, подумал мистер Остуриас, если не хочешь быть ужаленным… увольнение ничуть не удивило его, а лишь убедило в собственной правоте. К тому же, если вдуматься, доктору Блутгельду оно тоже принесло мало хорошего. Но, скорее всего, физик вряд ли придавал этому какое-либо значение — ведь Остуриас был всего-навсего никому не известным молодым преподавателем, и в университете вряд ли заметили его отсутствие. Учебный процесс продолжался, оставался на своем посту и Блутгельд.

Надо поговорить о нем с Бонни Келлер, сказал он себе. Нужно выяснить, что именно ей известно, а, поскольку она весьма словоохотлива, большого труда это не составит. Интересно, что мог бы сказать по этому поводу Стокстилл? Само собой, если доктор хотя бы раз встречался с Блутгельдом, он наверняка подтвердит мой диагноз, подтвердит, что этот тип самый настоящий параноидальный шизофреник.

Из динамиков доносился голос Уолта Дэнджерфилда, читающего «Бремя страстей человеческих» , и мистер Остуриас постепенно окунулся в атмосферу этого гениального произведения. «Проблемы, казавшиеся нам столь жизненными, — размышлял он, — в прежние времена… невозможность бежать от несчастных личных отношений. Зато теперь мы научились ценить любые отношения. Да, с тех пор мы многому научились».

Сидящая неподалеку от школьного учителя Бонни Келлер тем временем, думала: вот еще один, пытающийся разыскать Бруно. Еще один человек, во всем винящий его, пытающийся сделать из него козла отпущения. Как будто один человек , даже если бы и захотел, мог развязать мировую войну и стать причиной гибели миллионов.

«Нет уж, с моей помощью тебе его не найти, — сказала она себе. Конечно, я могла бы вам помочь, но не стану этого делать, мистер Остуриас. Так что можете спокойно вернуться к своим контрольным, и к своим поганкам. Забудьте о Бруно Блутгельде, вернее о мистере Три, как он сейчас себя называет. Так он стал называть себя с того дня, семь лет назад, когда нам на головы начали падать бомбы, и он, бродя по улицам разрушенного Беркли, никак не мог понять — равно как и все мы — что же такое происходит».

С накинутым на руку пальто Бруно Блутгельд плелся по Оксфорд-стрит, главной улице кампуса Калифорнийского университета. Голова его была низко опущена, и он старался не оглядываться по сторонам. Дорога Блутгельду была прекрасно известна, а студентов, этих молодых людей, замечать не было ни малейшего желания. Не интересовали его ни проносящиеся мимо машины, ни обступающие улицу здания, многие из которых были совсем новыми. Он попросту не замечал города Беркли, поскольку тот его просто не интересовал. Бруно был погружен в собственные мысли, и, кажется, начинал отчетливо понимать, в чем кроется причина его болезни. А в том, что он болен, не было ни малейших сомнений, он просто чувствовал это. Вопрос был лишь в том, где кроется причина недуга.

Скорее всего, думал он, причина этой его болезни, этого ужасного заболевания, в конце концов приведшего его к доктору Стокстиллу, чисто внешняя. Интересно, сумел ли этот психиатр по итогам его сегодняшнего визита составить хоть мало-мальски правдоподобную теорию? Бруно Блутгельд сильно сомневался в этом.

По пути он вдруг заметил, что все улицы по левую руку как-то странно уходили вниз, будто город накренился в сторону и вот-вот перевернется вверх тормашками. Представив себе такую картину, Блутгельд немного повеселел, хотя и знал в чем дело. Всему виной был его астигматизм, обострявшийся в периоды сильного стресса. Да, у него определенно было впечатление, что он идет по наклонной плоскости, а обрамляющие улицу здания, неровен час, начнут сползать вниз. Да и сам он теперь шел с большим трудом, осторожно переставляя ноги, и его тоже постоянно клонило влево.

«Да, — подумалось ему, — насколько же мы зависим от наших органов чувств! Главное вовсе не то, что именно мы воспринимаем, главное — как ». Эта мысль заставила его усмехнуться. «Да, нетрудно потерять равновесие, — подумал Бруно, — когда у тебя острый астигматизм. Насколько же все-таки сильно влияет наше чувство равновесия на восприятие окружающего мира… даже слух целиком и полностью зависит от чувства равновесия. Пожалуй, главнейшего из чувств, хотя это не является общепризнанным фактом. Должно быть, у меня вирусная инфекция, небольшое воспаление среднего уха. Надо бы сходить к врачу».

И, само собой, это нарушение чувства равновесия — тут же начало влиять на слух, впрочем, этого он и ожидал. Просто удивительно, как глаза и уши объединялись в единое целое: сначала — зрение, потом чувство равновесия, а теперь и вообще слуховые искажения.

На ходу он слышал гулкое эхо собственных шагов, стук каблуков по тротуару, не тот отрывистый резкий перестук, который издают женские каблучки, а призрачный низкий звук, грохот, будто исходящий из какой-то глубокой ямы или пещеры.

Этот звук вовсе не был ему приятен, он отдавался в голове, каждый шаг отзывался острой болью. Он пошел медленнее, сбился с ритма, и теперь следил за тем, как подошвы касаются асфальта, стараясь предугадать, когда раздастся очередной стук.

«А ведь я знаю, в чем причина», — подумал он. Такое уже бывало и раньше, это раскатистое эхо самых обычных шумов в лабиринте его ушных проходов. Как и у искажений зрения, природа этих слуховых эффектов была очень простой, хотя он на протяжении многих лет они озадачивали и даже пугали его. А причиной являлись всего лишь неудобная поза, мышечное напряжение, особенно в основании шеи. В общем-то, он мог проверить свою теорию, просто качая головой из стороны в сторону. При этом он слышал, как похрустывают шейные позвонки — короткий, резкий звук, немедленно отдающийся острой болью в слуховых проходах.