Чтение онлайн

Ваш

Рекс (Пуп) Таккер».

Ну вот. Как только прилетят в Париж, он отправит письмо и чеки, и все мосты, соединяющие его с прошлым, будут сожжены.

Спустя немного рядом с ним остановилась стюардесса.

— Вы не спите? — спросила она, глядя на него с застенчивой улыбкой.

— Нет, мэм.

— Вам к обеду подать чай? Кофе?

Рыбий Пуп моргнул, и в глазах его появилось затравленное выражение.

— Нет-нет, я не буду обедать, — напряженно проговорил он.

— Да, но нельзя же без еды…

— Мне еще не хочется, — сказал он.

— Может быть, вас укачало?

— Что вы, ничуть, — мужественно сказал он.

На лице стюардессы отобразилось участие; она пошла дальше, мимо прикорнувших на креслах пассажиров, вглядываясь в безмятежные лица, осененные завесой сновидений, укрывающих сердца от докуки дневных часов. Но Рыбий Пуп смотрел на видения своих снов, сидя с широко открытыми глазами. Отвечать стюардессе стоило ему усилий, ибо не так-то легко было усвоить, что больше нет надобности тянуть, свесив голову, «нет, мэм», «да, мэм», или «нет, сэр», «да, сэр». У него мускулы сводило от натуги, когда он говорил, не прибегая к подобострастным интонациям, какие приличны для «ниггера».

Он видел в окно самолета, как с высоты низринулась ночь, поглотила его мир и мир сидящих вокруг него белых. Он делил с ними этот мир их повседневности, но его собственный мир хранил отпечатки его прошлого и потому был иным. Он бежал из мира, который был ему знаком, который жестоко подавлял в нем человеческие чувства, — но что он здесь, в мире, чье прикосновение взбаламутило в нем всю кровь? Способны ли эти белые лица вокруг понять, какими видениями соблазна и ужаса они населили его мир? Нет, нет… Никто не поверит, что бывает жизнь, какой жил и живет он. Так не лучше ли отречься от своего мира и принять тот, какой видят, в каком живут другие? Не лучше ли лгать, как он лгал белому, который спит сейчас слева от него, объявить свой мир несуществующим? Больше всего ему было стыдно за свой мир, ибо вот этот новый мир вокруг него клеймил его как нечто дурное, нечистое. Мало того, он и сам не ощущал в себе нравственного побуждения и силы защищать свой мир. То, что всегда таилось в нем, питая его самосознание, прорастало сейчас обещанием новой жизни, робко, но нетерпеливо напирая на скорлупу старого, чтобы разбить ее и вырваться на свободу.

Решимость отринуть одно и принять другое, зреющая в нем, была рождена не склонностью к обману — он сейчас не «ломал комедию», то было свободное изъявление веры, вызванное страстным желанием наконец-то обрести себе где-нибудь дом, то была малодушная просьба о перемирии. Высвободясь отчасти из-под бремени страха и принуждения, он был более чем когда-либо готов признать, что сам, возможно, заблуждается, а другие — правы. Он жаждал добровольно присягнуть на верность миру, который никогда, даже под угрозой смерти, не добился бы от него любви грубой силой.

Он устало вздохнул, а растревоженные чувства все бушевали в нем меж берегами страха и желаний, как непокорные волны бурного моря, затерянного далеко внизу, в плену у темноты. Всю ночь он не сомкнул глаз, нервная дрожь изредка пробегала по его телу, когда ему грезились сны наяву, и сонмы видений, проносясь перед ним, подступали чересчур близко. Он выглянул в окно — неисчислимые скопища звезд, кружа и теснясь, покорно сошлись на небесный собор, созванный в просторах ночи, и Рыбий Пуп безмолвно сотворил молитву, чтобы скорей выкатывалось золотое животворящее солнце и своей непреложной самодержавной волей отверзло замкнутые двери его сердца, отбросив вспять во времени тень его сна.