Долгое дело
Шрифт:
— В каком смысле?
— Вы её подослали.
— Зачем же?
— Проверить меня.
— А у вас есть грехи?
— Ничего у меня нет.
Если уж Лида Рябинина… Тогда кому и чему можно верить? Какой, к чёрту, домашний уют и какие, к чёрту, тапочки в передней. Но Лида Рябинина, которой он представлял всех девушек города, как верховной жрице…
— Тогда почему ж не сказали, зачем она приходила?
— Испугался.
— Теперь успокоились?
— Да, успокоился. — Он понял, что «женщина-референт» никакого отношения к милиции не имеет.
— Ну, и зачем она приходила?
— Взяла пятьсот рублей, — начал рассказывать директор…
Лида Рябинина, у которой далёкий и чистейший взгляд, чистейшие волосы и чистейшая кожа. Когда она серьёзна, то кажется, что вот-вот рассмеётся. Когда смеётся, то кажется, что вот-вот станет серьёзной. Да ему-то какое дело?
— Опознать её сможете?
— Разумеется.
— Всё, что рассказали мне, расскажете в прокуратуре.
— Обязательно.
Петельников ничего не записал и даже не обрадовался, что добыл хорошего свидетеля. Уголовное дело отошло на второй план.
В приоткрытую дверь заглянула работница магазина в фирменном халатике:
— Викентий Викентьевич, «Отеллу» привезли.
— Иду.
— Какого Отеллу? — удивился инспектор.
— Новый гарнитур.
— Что ж он, чёрного цвета?
— В восточном стиле, содержит три кровати…
— Правильно, ведь Дездемону задушили в постели.
Что ему теперь делать? Что-то надо. Уведомить Рябинина? Поговорить с Лидой? Найти этого парня? А может, плюнуть на всё и считать его двоюродным братом?
— Кстати, Викентий Викентьевич… Как вы относитесь к поступку Отелло? Я имею в виду не гарнитур, а мавра.
— Портить себе жизнь таким преступлением… — Он выразительно пожал одним плечом.
— А если жуткая ревность?
— Теперь, товарищ инспектор, красивых женщин больше, чем стульев.
Из дневника следователя.
Существуют приборы для подслушивания, для просвечивания, для подглядывания, для пронюхивания… Почему же нет такого прибора — сопереживателя, для подключения человека к человеку? На шкале стрелка, для которой всего два положения — «боль физическая» и «боль душевная»…
Добровольная исповедь.
Я была такой девочкой… Несла в школу белый бантик в коробочке, чтобы не помять. После уроков бантик снимала и относила домой опять в коробочке.
Я была такой девочкой… Мама: «Если не будешь есть, я тебе всыплю». Я: «А я тебе голову оторву». Мама: «Какую половину — нижнюю или верхнюю?» Я: «Нижнюю». Мама: «Как же я буду целовать свою девочку?»
Но не подумайте, что меня часто целовали.
Рябинину хотелось, как и раньше, снять в конце рабочего дня трубку и услышать удивлённое «Да?» И отозваться на это «Да?» напряжённым дыханием и зачастившим стуком в груди. И услышать другие удивлённые слова: «Серёжа, это ты?» И выдохнуть своё тихое «Да». И всё будет сказано. Дальше пойдут слова уже необязательные, событийные.
Как и раньше…
Он ещё смотрел на аппарат, когда тот зазвонил. Рябинин схватил трубку, озарённый мыслью, что его тайное желание добежало по проводам до дому и вызвало ответный ток:
— Да?
— Следователь Рябинин? — спросил голос не женщины и не мужчины, а вроде бы робота, который простудился.
— Да…
— Вы знаете фонтанчик в парке?
— Знаю.
Он начал подозревать, что это вызов на место происшествия, когда в спешке забывают представиться.
— Туда ваша жена пришла на свидание.
И механический голос пропал, как захлебнулся простудой.
Рябинин положил трубку, довольно поправляя очки. Итак, сначала магазин «Дуб», теперь следователь прокуратуры. Калязина развивала голосовые связки. Пусть, больше оставит следов. И зачем ей эта выдумка?..
Лёгкий, почти комариный укол пришёлся куда-то в грудь, в левую половину, — выдумка ли? Почему ж в этом комарином уколе столько яда, который разливается по телу дрожащим холодком?.. Если бы ему позвонили и сказали, что Лида пошла в театр с мужчиной, тоже бы не поверил?
Рябинин вышел из-за стола, гулко цепляясь ногами за тумбу.
Это не что иное, как провокация. Удар по его нервам, чтобы выбить из колеи. Он не должен опуститься до проверки анонимного звонка. Впрочем, рабочий день уже кончился и надо идти домой.
Стараясь не спешить, он запер сейф и дверь. Стараясь не спешить, пошёл медленно, отдыхая. Стараясь не спешить, разглядывал прохожих. Кажется, он забыл повесить ключ на доску. Кажется, он забыл в кабинете плащ и портфель.
Рябинину пришлось идти парком, потому что его путь домой лежал здесь, через парк. Фонтанчик был немного в стороне, но размяться лишних триста метров в конце рабочего дня никому не вредно. Тут чудесный воздух, тут сырые и тёмные аллеи…
Ему казалось, что решения принимает не он, не сознание, а его тело, которое шло и шло вперёд по следу, подобно собаке. И только увидев забелевшие вдалеке камни фонтанчика, он уже подумал, что нужно свернуть в заросли на проложенную тропинку и пройти незаметно, как индеец. Сознание, освободившись от власти тела, начало трезветь: у фонтанчика есть скамья на цепях, там может сидеть Калязина и ухмыляться своей надменной ухмылкой. Мол, пришёл — что за следователь?
Он перелез через сухой куст, перешёл лужу, перетерпел шиповник, переступил какое-то битое стекло. Тропа упёрлась в ствол липы, за которым был фонтанчик. Он раздвинул листья и выглянул…
На скамейке интимно покачивались двое — Лида и мужчина в светлом костюме, которого он где-то и когда-то видел.
Рябинин прыгнул назад, в битое стекло, и побежал, не разбирая ни троп, ни аллей. Он выскочил из цветочного газона уже к воротам парка и огляделся, блуждая взглядом.
Что-то в таких случаях делают… Телефонная будка… Двухкопеечная есть. Куда-то в таких случаях звонят. По экстренным номерам: ноль-один, ноль-два, ноль-три… Телефонные номера на случай человеческой беды. Он схватился за вёрткий диск. Ведь куда-то звонят…