Чтение онлайн

Последнее слово было сказано. Ко всем унижениям, испытанным Хунну за эти годы, прибавилось еще одно. Тишина, снова наступившая в юрте, была сейчас не просто тишиной — то была стена враждебного молчания, и по одну ее сторону сидел неестественно прямой, как бы одеревеневший в своей непреклонности шаньюй, а по другую — князья с угрюмо опущенными головами.

Больше говорить было не о чем. Первым поднялся Гийюй и, сгорбившись, тяжелыми шагами пошел к выходу. За ним чуть не бегом поспешил Бабжа. Следом, избегая глядеть друг на друга, потянулись остальные.

Вдруг стремительный и неожиданный порыв ветра потряс юрту. Что-то отчаянно взвыло, закружилось и столбом вихря ударило в дымоходное отверстие, вмиг разметав горящий кизяк и подняв тучу пепла. Должно быть, оскорбленные духи предков хуннского народа в бешеной пляске, с воем метались над шаньюевой юртой. Порыв следовал за порывом, юрта теперь тряслась и подпрыгивала безостановочно, а завывание снаружи превратилось в сплошной тягучий стон. Ковры во многих местах уже начинали тлеть, распространяя едкий дым.

— Эй, нукеры! — раздался громовой голос Модэ. — Сюда! Погасите огонь!

Мимо замешкавшихся у входа князей промчались воины, стали затаптывать разбросанный кизяк. Черные эти фигуры, судорожно скачущие в багровой полутьме, а пуще того — кровавый волчий блеск в глазах оглянувшегося вдруг шаньюя были столь жутки, что князья, спеша и толкаясь, тотчас вывалились вон.

Ненастный вечер тяжелой синевой затопил окрестные сугробы, а немного поодаль вздымалась сплошная дымная чернота. В разгуле снежных вихрей, под визг, вой и плач свершалось грандиозное и таинственное соитие двух высших сущностей — неба и земли.

Ветер пронзительно свистел в голых прутьях кустарника, сек снегом разгоряченные лица князей, заламывал конские хвосты. Пойманными птицами бились огни пропитанных жиром факелов. Красноватый свет их выхватывал из загустевших сумерек то горящие лошадиные глаза, то медные лица воинов, то косые струи снега.

Некоторое время перед юртой шаньюя царила суматоха. Нетерпеливо окликали своих нукеров князья. Шумели и нукеры, которые, налетая друг на друга, торопились на хозяйский зов. Ржали, взвизгивали и лягались в тесноте застоявшиеся кони.

Наконец один за другим князья начали отбывать.

Когда перед юртой стало свободнее, нукеры подали коня Бальгуру и помогли ему подняться в седло. Сопровождаемый десятком верховых, с факельщиком впереди, Бальгур поехал домой. За ним, не сговариваясь, последовали Гийюй и Бабжа.

Ехали совсем недолго, ибо юрта государственного судьи была расположена здесь же, на окраине ставки.

Первыми из снежных своих нор подали голос собаки. Потом из юрт, выбрасывая на снег мимолетные красные отсветы, побежали встречающие. Неприветливая, пронизанная холодом темнота вмиг огласилась радостными голосами, смехом, восклицаниями, озарилась пляшущим светом факелов. За приоткрывающимися то и дело входными пологами глазам усталых, продрогших нукеров представали все блага и уют человеческих жилищ с их жаркими очагами и умиротворяющим запахом горящего кизяка, с кипящими котлами и крепкой молочной водкой, с грудами теплых шуб и толстыми мягкими кошмами. Люди Бабжи и Гийюя, предвкушая обильное угощение, торопливо и весело соскакивали с лошадей.

Не до веселья было лишь князьям. Войдя в хорошо натопленную юрту Бальгура, они сбросили шубы, расселись вокруг огня. Прислужники тотчас подали горячее молоко. Старый князь не спеша принялся пить его маленькими глотками, жмуря глаза и кряхтя от удовольствия. Вытягивая трубочкой толстые губы, прихлебывал Бабжа. Гийюй же некоторое время дул на молоко, наблюдая, как разбегаются по нему стрельчатые морщины пенки, потом отставил чашу в сторону и хмуро сказал:

— Князь, вели, чтобы принесли чего-нибудь крепкого.

Бальгур хлопнул в ладоши, отдал распоряжение. Снова забегали прислужники с глиняными тарелками, кувшинами, бронзовыми котлами. Бабжа оживился, зачмокал и, забыв про молоко, придвинулся к Гийюю.

По первой чаше князья выпили в молчании. Бальгур, как обычно, сделав лишь небольшой глоток, налил гостям снова.

— Хорошо! — заговорил Гийюй, мрачно глядя в огонь, — Хорошо, пусть мы, двадцать четыре рода Хунну, чем-то очень сильно прогневили предков, и пусть искуплением были поражения в войнах последних лет, потери лучших наших земель и несчастный Тумань. Но неужели всего этого показалось духам недостаточно, если они насылают на нас новые беды, ставя шаньюем человека, в ком жестокость уживается с трусостью?

„Всем хорош Гийюй, но тороплив, — подумал Бальгур. — Все ему подавай тотчас… Хотя и сам я в его годы был горяч не меньше…“

— Тише, тише, чжуки! — испуганно зашипел Бабжа. — Как можешь ты осуждать волю духов? Не навлекай еще больший их гнев!

— Да, новые беды! — упрямо продолжал Гийюй. — Ибо жестокий трус — это много страшнее, чем жестокий храбрец: он будет свирепствовать боясь и бояться свирепствуя!

— Нет, Модэ — не трус, — нерешительно возразил Бабжа.

— А кто же?! — рявкнул чжуки прямо в лицо отшатнувшемуся толстяку. — Где и как Модэ проявил мужество? Тем, что казнил мачеху и своего подростка-брата? Обезглавливал нукеров? Убил жену? Руками своих воинов прикончил отца?

— Давно ли ты, чжуки, восхищался этими его поступками? — не выдержал Бальгур. — Модэ молод, шаньюем стал лишь недавно, посему с похвалой или порицанием следует подождать. Жесток? Что ж, Тумань был мягок, оттого мы и сидим сейчас здесь, на самом краю былых своих владений. Трус? Об этом говорить еще рано, войска в битвы он пока не вводил. Отдал коня? Но ведь дань дунху мы платим не первый уже год, и лишний конь ни позора, ни славы нам не прибавит. Так я думаю, князья.

В ответ Гийюй лишь сверкнул глазами и единым дугам опорожнил свою чашу.

— Да-да, так и я подумал давеча, — подхватил Бабжа. — Велика ли ценность — конь…

— Да еще выхолощенный, — язвительно вставил чжуки и повернулся к Бальгуру. — На сегодняшний Совет молодому шаньюю следовало позвать одного Бабжу. Им пришлось бы решать важное дело: отдать ли дунху аргамака так просто или же сначала выхолостить его. — Гийюй недобро рассмеялся, словно закаркал, и взялся за кувшин. — Подставляй, князь Бабжа, свою чашу — будем пить, ибо ничего другого нам не остается!

Толстяк не возражал.