Долина
Шрифт:
– И одна из этих паршивых овец имеет дурные наклонности?
– Уже не имеет.
– А раньше?
– Раньше имела…
– Можете изложить подробнее?
– Брат Циприан. У него были проблемы с наркотиками. Мы помогли ему избавиться от зависимости и отказаться от них. Сегодня он вернулся в наши ряды. Он чист, как у вас говорят.
– А какой наркотик он употреблял?
– Кокаин, крэк…
– Вы держите его под наблюдением?
Приор бросил на Циглер острый взгляд.
– Устойчивость нашего сообщества зиждется на ответственности каждого из его членов и на доверии, – отчеканил он. – Здесь взрослые люди, а не дети. Я здесь не для того, чтобы строить из себя… полицейского.
– Короче, по ночам вы чувствуете себя в полной безопасности.
Брат Ансельм оглядел Ирен с головы до ног.
– Я действительно очень крепко сплю.
Стоявший за его спиной Сервас видел жирный затылок приора. Сбритые наголо волосы начали отрастать и топорщились седым пухом, образуя на шее валик вроде ошейника.
– К чему эти вопросы? – огрызнулся монах. – Вы кого-нибудь подозреваете?
– Мы пытаемся понять, мог ли один или несколько ваших монахов ночью покинуть монастырь и, гуляя по лесу, что-нибудь увидеть, – ответила Ирен.
Толстяк нахмурил брови.
– Какого дьявола, прошу прощения за выражение, кому-то из нас понадобилось бы гулять ночью по лесу? Абсурдная идея.
– Необязательно, – вступил Сервас, понимая, что вторгается на территорию Циглер, и выходя из роли наблюдателя.
Приор обернулся.
– Это что, трюк такой у сыщиков: один спереди, другой сзади? Типа добрый коп – злой коп?
Э, да он, в конце концов, не так уж и далек от мира. И куда делся весь его церковный лексикон? Небось заходит к братьям посмотреть какой-нибудь сериал или фильм со сценами насилия. А вот где границы, отделявшие их от общества, Сервас пока не знал.
– А вы сами, – сказала Циглер не без коварства, – не имеете дурных наклонностей, вас не мучает бессонница или тревога?
В том, как приор заерзал на стуле, Сервас уловил признаки беспокойства.
– Нет.
Что-то ты слишком быстро ответил.
– Я вам уже сказал: сплю довольно крепко. Наш жизненный распорядок не оставляет времени на праздность. К тому же праздность – враг души. Между литургией и множеством дневных работ промежутки очень редки. Летом мы встаем в четыре утра к первой службе, ко всенощной, еще до рассвета. Потом в семь пятнадцать идут лауды, в девять пятнадцать час третий, час шестой незадолго до полудня, час девятый в два часа пополудни, вечерня в пять пятнадцать пополудни и повечерие в восемь часов. Есть еще Часы Большие и Малые, есть время индивидуальной молитвы. И при этом надо еще заниматься своими делами, выполнять ежедневные работы по поддержанию порядка. Как видите, наши дни длинны и утомительны. Здесь вовсе не лагерь отдыха, – подытожил он с беспримерным самодовольством.
Сервас подумал, что приор пытался утопить их в потоке абсолютно лишней информации, как обычно делали в Тулузе главари мелких банд, которые проходили через комиссариат.
– Благодарю, отец мой, – сказала Циглер, – позовите, пожалуйста, следующего.
Толстяк тяжело поднялся и зашагал к выходу. Открыл дверь. Подал знак монахам, ожидавшим своей очереди. Отвернувшись от двери, Сервас переглянулся с Циглер. Она пожала плечами.
Когда же он повернулся, чтобы взглянуть на следующего, перед ним в луче солнца, падавшем из окна, стоял тот самый монах-беглец, за которым он следил прошлой ночью.
15
Совсем мальчик, подумал Сервас. Детское лицо, большие светло-голубые глаза, обрамленные длинными каштановыми ресницами, маленький рот с красными, как смородина, губами… Пухлые щеки сразу же зарделись под пристальным взглядом сыщика. Ростом парень был около метра семидесяти, а на подбородке пробивалась бородка, больше похожая на юношеский пушок.
Он уставился на Циглер, и Сервас понял, что присутствие женщины его смутило.
– Садитесь, – сказала Ирен.
В ее голосе послышались сухие нотки школьной директрисы той эпохи, когда в ходу еще были телесные наказания. Парень повиновался, стараясь занять на стуле как можно меньше места. Вне всякого сомнения, будь у него плащ-невидимка (Сервас читал Гюставу «Гарри Поттера», хотя тот и понял далеко не все), он бы поспешил исчезнуть.
– Итак, вы…? – спросила Ирен.
– Э-э… брат Циприан.
Что там говорил отец Ансельм? Что мальчик чист. Ага, как же… Из-за спины монашка Сервас сделал Циглер незаметный знак, и она тут же выпрямилась на стуле и посмотрела парню прямо в глаза. Ледяным взглядом. Лесной скороход опустил глаза. Сервас был уверен, что не пройдет и пяти минут, как он сознается.
– Вы страдаете бессонницей? – спросила Ирен.
– Что?
– Вы собираетесь заставить меня повторять каждый вопрос?
Тон был безапелляционный. Брат Циприан съежился.
– Я… Бывает, что я плохо сплю… Несмотря на то, что у нас нет времени, чтобы…
– Чтобы что?
– Чтобы отдыхать…
– Я вижу. И что вы делаете, когда вам не удается… заснуть?
– Читаю… слушаю музыку… молюсь, – быстро прибавил он, словно только что вспомнил, что он монах.
– Вы молоды, наверное, нелегко такому, как вы, все дни проводить здесь.
– Это жизнь, которую я выбрал.
– Почему вы сделали такой выбор?
Он оглядел полицейских одного за другим.
– Я… я думал, что меня станут спрашивать, не видел ли я чего.
– Когда? – ледяным тоном произнесла Циглер.
– Ну… в ту ночь, когда…
– И что? Вы что-нибудь видели?
– Нет, нет, я был в постели.
– В самом деле?
Он быстро закивал.
– Тимотэ Хозье, – это имя о чем-нибудь вам говорит? – спросил Сервас.
– Нет.
Ирен Циглер изобразила удивление.
– Нет?
Монашек смутился.
– Ну, может быть…