Чтение онлайн

Толстый коварный молодой человек. Я его выследил. У него был свой офис во дворе дома на Фонтанке, рядом с музеем Державина.

(Да, я оставил мысль о мемуарах – псогос, знаете, на манер «Тайной истории» Прокопия Кесарийского. Потому хотя бы, что Прокопий Кесарийский писал об императоре Юстиниане, его жестокой, блестящей, распутной жене, министрах-душегубах и Велисарии, а мне бы пришлось называть имена, которые даже мне самому мало что говорят. Хула на Борю, Гарика и Юрия Андреевича!

Юрий Андреевич, кстати, мне всегда нравился. Он спятил, как и все мы.)

Я осмотрел двор, посидел на лавочке. Перед лавочкой – газон, за газоном – граффити на стене. (Кишка тонка для настоящего бандитизма, вот и пачкают стены.) Никаких следов восемьдесят второго года. Прошлое осталось рядом со мной – вот и сейчас сидит, привалившись, дышит в ухо, – но его нет вокруг, и порою я смотрю на город как на постороннего: набор открыток, туристические виды из чужих мест.

И зачем я позволяю прошлому безнаказанно за мной таскаться? Есть же люди, которые умеют прошлое скомкать и выбросить и искренне забыть. В них не пробуждают воспоминаний даты, люди, золотые осенние дни.

14 октября 1982 года. До смерти Брежнева было рукой подать, и считанные годы – до разразившейся катастрофы. И моё личное жалкое крушение прямо на пороге.

Мы – крысы. Мы дали себе слово не забывать, что мы – крысы. «В подполье можно встретить только крыс». Мы взялись за грязную работу, говорит Штык, а чтобы сделать грязную работу хорошо, нельзя позволять себе считать её чистой. В этом пункте между нами не должно быть недоразумений, недоразумения ведут к ошибкам, вы согласны. В этом пункте Худой всегда смеётся. Со Штыком никто не согласен, но для нас важна дисциплина. Ради дисциплины мы жертвуем свободой прений. Прения, конечно, допускаются, но только по техническим вопросам: выбор способа акта, например, или очерёдность целей.

Худой смеётся и говорит: я жертвенная крыса. Кладу свой живот на алтарь отечества. И хлопает себя по брюху.

Наши клички выбраны от противного; это изобретение Штыка, которым тот очень гордится. Худой, например, на самом деле очень толстый. Я знаю его настоящее имя (Максим), а он – моё, и мы от всех это скрываем.

В случае с кличками Штык, надо сказать, сделал для себя исключение, потому что он и похож на штык: длинный, тощий, узколицый, – и следовало ему, по его же логике, назваться шариком, поросёнком или сахарной ватой. Я тогда подумал, что Штыку нужно как-то обуздывать своё тщеславие, иначе у всех будут проблемы.

Штык (который действительно штык), Худой (на самом деле толстый), Граф (более пролетарскую морду трудно вообразить), Блондинка (жгучий брюнет) и Крыса (это я. Я сказал, что, раз уж мы дали себе слово не забывать и так далее, будет только логично назваться крысами и различать друг друга по номерам, я вот, например, готов быть крысой номер ноль или как товарищи скажут. Товарищи сказали, что идея так себе, а Штык назвал меня клоуном. Тогда уж жертвенный клоун, сказал я. Опять посмеялись.)

По соображениям безопасности мы ничего не знаем друг о друге: кто, где, откуда. Однажды на Невском я нос к носу столкнулся с Графом и ещё раз, тоже в центре, видел, как Блондинка садится в машину. Он был в распахнутом кашемировом пальто, необычно светлом, чуть ли не кремовом. Это пальто здорово ему шло, и весь он, с зачёсанными назад волосами, на фоне чёрного «гелендвагена», казался обречённым и несуществующим, как герой кинофильма. Слишком яркий для подпольщика. Но видит Бог, никого из нас пятерых нельзя назвать неприметным.

Какие у нас навыки конспирации? Граф был один – и мы тут же пошли хлопнуть по пиву. Блондинка был в компании – и это ему не помешало подмигнуть и ухмыльнуться в мою сторону. Довольно подозрительная была компания, «объединённые юристы», коллекторы или люди из строительного бизнеса, что-то такое, на грани. Когда я увидел, что Блондинка среди них свой, что он расслабленный и спокойный, то очень неожиданно и очень отчётливо понял, что у него есть другая, чем наша крысиная, жизнь, очень много другой жизни – эти парни, мама, девушка, – и ни ему, ни нам не известно, что перевесит, если придётся выбирать. В дальнейшем он и я сделали вид, что ничего не было. Опасно вспоминать о таких перемигиваниях, когда Штык стоит над душой с его собранием инструкций, в том числе на случай непредвиденной встречи.

Иногда, когда злюсь и психую, я представляю, как Штык втайне от нас заводит ещё одну пятёрку исключительно для того, чтобы за нами следить, вынюхивать. Ходят по пятам, роются в мусоре, втираются в доверие к нашим родным. Худой меня выслушал и дал какие-то таблетки. Велел никому не говорить – ни про колёса, ни про фантазии. Поменьше думать и побольше двигаться на свежем воздухе: пробежки, ролики, велик – что угодно. Я увидел, что он встревожен, и не придал этому значения. Худой всегда либо встревожен, либо на взводе. Его работа его доконает.

Недавно Штык сказал, что пора выходить на настоящие, крупные цели. Что ему надоело убивать шелупонь – мелких демагогов и взяточников. Определение крупных целей на какое-то время завело нас в тупик.

– Это Распутина легко убить, если ты Пуришкевич или князь Юсупов, – сухо сказал Худой. – Позвонил, назначил встречу. Как мы будем убивать людей, к которым нас на пушечный выстрел не подпустят?

– Начнём с тех, к кому подпускают.

– Тогда почему было не начать с прохожих на улице?

Штык отмахнулся. Штык сказал что-то вроде того, что штатный клоун (это обо мне) в ячейке уже есть. И повторил: крупные цели плюс информационная поддержка. Обществу пора о нас узнать. Что мы делаем, для чего мы это делаем, почему нам всё сходит с рук.

Нам всё сходит с рук.

Нет, не так. Нам всё сходило с рук, пока мы верили друг в друга и в свою звезду.

Тему с письмами предложил Штык, а поддержал Блондинка, который вообще любит разводки, но Штыку в голову её поместил Худой, и очень аккуратно поместил, потому что любое прямое предложение Худого Штык отвергает с порога, у них взаимные трудности в общении. Для усиления эффекта Худой на обсуждении Штыку противоречил, говорил о границах допустимого, и только я знал, каким радостным хохотом – прямо сатанинским хохотом – заливается он внутри себя, в то время как делает постное встревоженное лицо. Штык, разумеется, взбеленился, и мы поняли, что ради этого замысла он теперь на стену полезет.

Сам замысел был очень простой: в Демократический Контроль мы отправим письмо с угрозами от лица Имперского разъезда, а в Имперский разъезд – наоборот. «Ждите взрыва! Боевики организации (нужное вписать)». И рисунок виселицы. И, возможно, нецензурные слова.

– Но у ДК нет боевиков, – сказал Граф.

– Теперь будут. Главное, чтобы написано было без ошибок. Чтобы поверили.

– А патриоты, значит, пишут с ошибками?

Граф – очень странный человек, но и мы все, каждый по-своему, кажемся ему странными. То есть я так думаю, что кажемся. Вслух он не говорит, а что там у него на лице написано – читать замучишься. Топорная такая морда с невинными глазищами, потомственный работяга. Но руки, конечно, выдают – не может он быть работягой с такими руками.