Чтение онлайн

Шацкий кивнул.

— И что? Союз все еще существует?

— Насколько мне удалось разузнать, не только существует, но и активно действует, их центр находится в Бохуме. Организация призвана поддерживать поляков, представлять их интересы в различных учреждениях, помогать в трудных ситуациях, это своего рода неправительственное консульство. Среди членов сильно укоренилось национальное сознание, ведь союз возник в двадцатые годы, и им предстояло действовать во время расцвета нацизма, догадываешься, наверно, что это значит.

— Конфискация имущества, аресты, расстрелы, лагеря смерти.

— Именно. Поэтому сегодня родлоявляется также символом мученичества, непреклонности, всего, что польское, его охотно используют националисты, например, несколько харцерских [42] отрядов.

— «Националисты» в смысле: «Он и она — нормальная семья»? [43]

— Нет, скорее разумные националисты, патриоты.

— Разумные националисты?! — фыркнул Шацкий. — Теперь играем в оксюмороны?

Соберай пожала плечами.

— Может, в Варшаве оно и не модно, но в глубинке некоторые гордятся тем, что они поляки.

— Не далее как вчера ты мне объясняла, что житье настоящего поляка в Сандомеже имеет довольно темную изнаночную сторону.

— Забыла добавить, что между нелюбовью к какому-то народу и поджогом его синагог существует предостаточно пространства, которое могли бы обустроить трезво мыслящие люди.

Шацкому не хотелось спорить. Он не любил людей, одержимых хобби, мало того, он их побаивался. А «народ» в его понимании — это хобби. Страсть, ни к чему не пригодная, от которой толку, как от козла молока, но которая так поглощает человека, что при неблагоприятных условиях может привести к беде. Шацкий придерживался мнения, что прокурор не имеет права отождествлять себя с народом, он обязан ни во что не верить и не предаваться отуманивающей разум страсти. Кодекс составлен однозначно, он для всех одинаков, ему безразличны вера и национальная гордость. А прокурору полагалось быть слугой кодекса, блюстителем закона и правосудия.

Соберай встала, подошла к окну и оперлась о подоконник.

— Кстати, о музыке, — бросила она, глядя в окно.

Шацкий выглянул — по другую сторону улицы стоял фургон «Польсата» [44] , техники возились с «тарелкой» на крыше. Ну что ж, не его это цирк и не его обезьяны. Он продумывал следующие шаги. Эльжбета Будникова зажала в руке значок Союза поляков в Германии, его также использовали некоторые патриотические и националистические организации. Нужно будет поговорить со здешними националистами, если таковые вообще имеются, проверить харцеров и деятелей правого толка.

— Ежи Шиллер — почетный член Союза поляков в Германии, — произнесла Соберай тихо, словно обращаясь к себе самой. — Дело становится все более странным.

— Кто таков Ежи Шиллер?

Рыжая головка прокурора Барбары Соберай медленно повернулась в его сторону. Случались минуты, когда она казалась Шацкому такой хорошенькой, такой красивой своей женственной, невульгарной, ненахальной красотой. Так было и сейчас. Хотя на ее милом лице рисовалось удивление и недоверие, будто он спросил, кто был предыдущим Папой Римским.

— Шутишь, что ли?

Шацкий выслушал все, что Соберай могла рассказать о Ежи Шиллере, и как только она вышла, позвонил Вильчуру и попросил немедленно приехать. Срочно требовалось противоядие против похвал, какие расточала его веснушчатая коллега. Из ее рассказа возникал образ красавца, патриота, идеального бизнесмена, аккуратно платящего немалые налоги, знатока искусств, эрудита и джентльмена. Словом, еще один непорочный человек в Сандомеже — городе людей безупречных, праведных, честных и благородных, которые только иной раз подцепят на вилы какого-нибудь еврея или кому-то перережут глотку, а труп забросят в кусты.

Вильчур с покрасневшим носом на желтоватом лице, не снимая плаща, погрузился в кресло. Он принес с собой влагу и холод. В комнате сразу стало темнее, Шацкий включил настольную лампу и объяснил, в чем дело.

— Нет недели, чтоб на Шиллера не пришел донос, — Вильчур оторвал фильтр от сигареты. — То плохо припарковался возле Опатовских ворот. То деревья перед его офисом заслоняют свет. То его собака наложила кучу у кого-то под дверью. То перешел улицу на красный свет, создавая угрозу дорожному движению. То ночью не соблюдает тишину. То высморкался возле памятника Иоанну Павлу II, оскорбляя религиозные чувства католических граждан Сандомежа и тем самым нарушая статью сто девяносто шестую уголовного кодекса.

— Последнее, конечно, шутка?

— Какое там. И даже не единичный случай. Взимать бы по злотому в месяц с каждого, кто ненавидит его! — Вильчур замолчал, окутанный облаком дыма, — должно быть, задумался, на что потратить это богатство.

— А ненавидят его за что-то конкретное?

Вильчур хрипло рассмеялся.

— Вы и в самом деле никогда не жили в маленьком городке. Ненавидят его за то, что он богат и красив, за то, что у него большой дом и сверкающий автомобиль. У католиков это означает только одно — что он вор и шкуродер, нажившийся за счет других.

— А на самом деле?

— А на самом деле Ежи Шиллер — бизнесмен, у которого талант к сделкам с недвижимостью, он ворочает ею и здесь, и в Германии, его интересуют привлекательные для туристов места, я слыхал, что в свое время он скупал у мужиков участки в Казимеж-Дольном. Немного вкладывает в нашу инфраструктуру, например, построил новую гостиницу на Завихойской. Два-три раза его просвечивала налоговая служба, и не только она, — чист. Своеобразный фрукт, но в этом вы успеете убедиться сами.

— Какие у него были отношения с семьей Будник?

— Наверняка они с Будником не переваривали друг друга. Из-за будниковских делишек и передачи земель Церкви у Шиллера из-под носа увели несколько недурственных участков. Что же до Будниковой, не имею понятия, Шиллер немного филантроп, возможно, финансировал кое-что из ее мероприятий для детей. Вообще-то они были из разных сказок. Будники — интеллигенция левого толка, почитатели «Газеты Выборчей», а Шиллер, скорее, энтузиаст «Газеты Польской» [45] и бело-красного флага на мачте перед домом. Они для него были чуток коммунистами, он для них — маленько фашистом, во всяком случае, гриль вместе не устраивали.