Шрифт:
Ночная Москва
По старому стилю еще ноябрь, по новому — декабрь. Тысяча девятьсот восемнадцатый год. Зима впереди, а московские улицы и переулки уже так завалены неубранным снегом, что трудно пробираться между сугробами. Вечерами прохожие благодарны каждому светящемуся окошку, возле которого хоть немного расступаются потемки.
В небольшом особнячке, занимаемом Алмазовыми, плотные шторы тщательно задернуты, свет пробивается скупо, словно не желая служить посторонним. А в переулке мрак, ни одного зажженного фонаря.
Только что на крыльцо особнячка, неслышно притворив за собой дверь, выскочила худенькая, тонколицая девочка. Зовут ее Асей. По метрике — Анастасией Овчинниковой, год рождения 1906-й.
Лишь пробежав палисадник, стукнув калиткой, Ася догадалась застегнуть пальто. Пальцы сразу окоченели, еле справились с тесемками капора. А глаза тем временем — черные, сердитые — вглядывались в покинутый ею дом. Он еле виден, зато на его темном фоне явственно проступает опушенный снегом литой узор ограды.
Девочка с наслаждением вдыхает сухой, морозный воздух, будто вырвалась из заточения.
Пусть в кухне Алмазовых в этот час перед ужином топится плита, булькает в кастрюле каша. Пусть…
Асе предстояло пробыть у родственников все то время, пока ее мать не выпишется из больницы; но случилось так, что девочка нарушила материнский приказ. Не помня себя, выскочила, очутилась под хмурым, беззвездным небом, среди сугробов и тьмы. Теперь один путь — домой! Путь долгий: из района Тверских-Ямских до Замоскворечья, до Пятницкой улицы.
Скользко, приходится бежать мелкими шажками, а хочется скорее выбраться туда, где не так безлюдно. Вчера у Алмазовых были гости; вперемежку с анекдотами про новую власть за столом рассказывали истории, от которых мороз подирал по коже. Еще бы! С тех пор, как разогнали полицию, в любой момент вас могут раздеть на улице, ворваться в вашу квартиру.
Василий Мироныч, провожая гостей, похвастал новым хитрым замком на входной двери. Замков и задвижек устроили столько, что до верхних он, коротышка, доставал лишь на цыпочках. Асе было смешно, а гости знай восхищались. Хорошо, что верхний крюк служит только по ночам, а то, бог знает, как бы Ася сейчас выскользнула.
Ася вдруг запнулась на полном ходу. Она только что оставила эти знаменитые двери чуть не нараспашку! Нарушила все правила. У Алмазовых строго-настрого полагалось предупреждать, если выходишь на улицу. За тобой мигом повертывался ключ, щелкала задвижка, гремел нижний крюк.
Что, если грабители уже подстерегли, уже проскользнули в прихожую?
Прижав к груди подвешенную на шнурке муфту, как бы желая унять заколотившееся сердце, Ася идет обратно, поднимается на парадное крыльцо.
За дубовой дверью никакой суматохи. Тихо… Неожиданно Ася чувствует разочарование. Втайне она представляла себе картину: кто-то в большом картузе (нет, в таинственном черном капюшоне!) воспользовался ее оплошностью, прокрался в кабинет хозяина, где висят самые ценные картины и хранятся старинные золотые часы, которые нельзя трогать… Здорово бы струхнул Василий Мироныч…
А в доме, видно, ее пока не хватились, думают, что она преспокойно спит в комнатушке рядом со столовой. Тетя Анюта со своим Василием Миронычем, вероятно, до сих пор сидят у обеденного стола под самой яркой лампой. Сидят, переговариваются…
Переговариваются, как и несколько минут назад, когда Ася лежала на диване. Едва она проснулась, как ее уже бросило в жар: в столовой за неплотно притворенной дверью шел разговор о ней, о том, что в тяжелое время в доме совсем некстати лишний рот. Насчет лишнего рта беспокоился, конечно, Василий Мироныч. Вежливо беспокоился, своим тихим, липучим голоском, которого так боится тетя Анюта. Она не спорила, только оправдывалась:
— Мы же пока не нуждаемся…
Хорошо, что из комнатушки вторая дверь ведет в прихожую, Ася смогла незаметно выскользнуть. Если бы у нее вдруг не отнялся язык, она бы крикнула напоследок:
— А раньше зачем притворялись?
В детстве (сейчас, дрожа от обиды, Ася чувствует себя совсем взрослой) она любила бывать в гостях у Алмазовых. Ее баловали, закармливали крендельками, и она, глупая, верила каждой ласке… А может, и не было притворства? Может, правда, это теперь все очерствели? Есть такие, что и бога забыли.
Но Ася помнит о нем, всемогущем! Она решительно дергает рукоятку звонка, барабанит в тяжелые двери, сигналит обидчикам: запирайтесь на сто замков!
Теперь, когда за дверью послышались суетливые шаги, можно исчезнуть, нырнуть в темноту… Бог видел: она не подвела людей, которые как-никак давали ей приют.
Плутая, спотыкаясь, она идет переулками, спешит, чтобы поспеть на Пятницкую до одиннадцати, пока во всех домах не выключат электричество. В тревоге Ася спрашивает:
— Будьте добры, скажите, пожалуйста, который час?
Вопрос задан чрезвычайно вежливо. Прохожий, идущий навстречу, наверное, человек воспитанный: на нем инженерская фуражка. Однако — хорош! — взглянул угрюмо и прошел мимо. Обернувшись в сердцах, Ася застывает на месте. Прохожий тянет за собой салазки, на них — небольшой гроб. Тянет и даже не поглядит назад, хотя санки кренятся набок, прыгают по бугристой, похожей на застывшие волны мостовой. Наверно, гробик еще пустой.
Мама говорила, что главное теперь — сохранить детей. Только бы продержаться, пока не настанут лучшие времена. Больше ничего и не надо… А сама не продержалась, захворала. Но она сказала, что выживет, что ей никак нельзя умирать, потому что Аське тогда конец.
И верно. Германская война отняла у Аси отца. На Андрея, маминого брата, нечего рассчитывать. Мама часто говорит, что ему самому требуется нянька. В начале революции он прекрасно окончил техникум в Приозерске, мог бы поступить на хорошее место даже в Москве, везде взяли бы способного электрика, но Андрей захотел работать на Черных Болотах на Торфострое, а там землянки, бараки и первобытные условия. Где ему заботиться об Асе! Выходит, что маме никак нельзя оставлять Асю. Есть еще Варька. Она живет у Овчинниковых и любит их всех без памяти, но она чужая и малокультурная. Правда, как говорит мама, малокультурные сейчас всеми делами вершат… И никому нет дела до чужих детей, до чужих ли в такое время?