Шрифт:
Рома всегда думал, что похороны сопровождаются дождём, грусть – ливнем, злость – молниями и громом, счастье – продолжительным и солнечным летом. Но всё оказалось не так, как он видел на экране телевизора, в фильмах и сериалах.
Когда маму хоронили, был конец мая. Снег как раз отошёл, влага впиталась в землю, с асфальта она испарилась. Ветер начал прогреваться. Солнца, как и света, становилось больше, но Рома не мог радоваться ни наступлению летних каникул, ни зелёным деревьям и кустам, которые к осени плодоносили ягодами. Не было ни грусти, ни злости. Не было ничего, когда он стоял перед ямой, в которую погружался тёмный гроб.
Спичечный коробок для человека.
Рома видел, что мама там лежит. Знал, что она не двигалась уже несколько дней. Понимал, что она умерла, но не мог поверить, что землёй засыпают именно её. Кого угодно, пусть сам воздух, но не маму.
В чёрном костюме становилось жарко. Птицы приносили звонкие трели, а родственники – слова сожаления и горя.
– Папа о тебе позаботится.
– Он хороший человек.
– Она тоже была хорошим человеком. Сделала всё, что могла, но не уследила.
– Не грусти, все умирают…
– Все мы будем там, рано или поздно.
Рома слушал, кивал, дядям и знакомым пожимал руки, но ни в чьё лицо не смотрел, не поднимал глаза, которые вцепились в туфли с побитыми носками.
Туфли были настоящими: уже жали в пятке, под подошвой ощущался острой камень, ноги в них потели, а гроб, который спрятали под землёй, может быть, настоящим и не был. Игрушка. Сборная модель с моделькой человека, а мама на работе. Осталась там допоздна, заснула, а потом проснулась и снова на работу. И снова заснула. И снова на работу.
Рома начал чесать запястье с тыльной стороны, стоя перед рыхлой землёй и цветным полотном, которое соорудили все, кто пожаловал прийти, проронить слёзы и сказать: «Как нам жаль! Она была такой молодой!»
– Ром, – позвал отстранённый, погружённый в себя голос. Тогда Рома и смог вскинуть голову, зажмуриться от света солнца и рассмотреть лицо своего отца.
Он его не видел почти три года. То есть в течение прошедших трёх лет Рома иногда встречался с папой: раз в год или два, но воспоминания о нём, о его лице, голосе не откладывались. Вспоминать было нечего. А то, что было до развода, вспоминалось через усилие.
Что было в три года? Пять лет? Семь, когда всё произошло? Рома ничего не мог нащупать среди хлипких воспоминаний.
У отца были короткие, но непослушные волосы, а мама никогда не позволяла своим длинным волосам даже завиться. Глаза пустые и сухие, без слёз, без чувств. Под взглядом ощущалась собственная неважность, бестолковость, глупость.
– Хочешь есть? – спросил папа.
– Нет. – Рома повёл лишь головой и осмотрел людей, собравшихся здесь.
– А домой?
Домой Рома хотел, но не в ту квартиру, которую нужно было освободить, а дом, где ждала мама. Мама, которая спряталась от него под землёй.
– Тогда поехали, – сказал папа и позвали рукой, но Рома не сдвинулся.
– А… поминки? – Рома знал некоторые обряды, связанные с погребением умерших. Совместная трапеза в них входила.
– К сожалению, денег не было. Соберутся те, кто хотят. А если мы не хотим, мы не обязаны там быть.
Рома не хотел, поэтому уверенно кивнул и первым пошёл к машине отца, оставленной у дороги.
Тот разблокировал её ещё на пути, но Рома отчётливо услышал, как она поприветствовала его. Дёрнул ручку и забрался на заднее сидение. Только сейчас он выдохнул и схватил себя за плечи, будто не он минуту назад горел под майским солнцем, не у него промокли носки от пота в тесных туфлях, не он уговаривал себя, что матери здесь нет.
Как только папа открыл дверь, Рома дёрнул руками и схватился за сиденье. Тот ничего не сказал, никак не прокомментировал, будто и не заметил.
– Пока будем ехать, ты скажи, если чего-то захочешь.
– Ага, – буркнул Рома и прижался спиной к сидению, рассматривая ободранные пальцы.
Папа жил за чертой города, в дачном районе вместе с бабушкой Тасей, которую Рома видел от силы два или три раза. До того, как мама умерла. Теперь он чаще всех остальных будет видеть бабушки и папу.
Когда он обнаружил маму посреди коридора и не смог её разбудить, он бросился к соседке. Та вызвала скорую, полицию. Те связались с папой. Он появился так быстро, словно не прошло мучительного дня. Он был весь красный, запыхавшийся, взял за руку и пообещал, что они с Ромой будут вместе. Рома не знал, можно ли такое вообще обещать, если даже мама не смогла этого сделать – она ушла… она потерялась.
До похорон все вещи перевезли в бабушке. В дома было достаточно комнат, и для Ромы нашлась одна. Он захотел себе на втором этаже, где мог бы смотреть на закаты, которые бы фотографировал на цифровой фотоаппарат, но никакие закаты его больше не волновали.
Не волновало даже то, почему папа вернулся, почему так легко взял обратно, почему пообещал быть вместе, почему сорвался в тот злосчастный день. Рома ничего не знал и не был уверен, что хочет знать больше. Он хотел только, чтобы мама вернулась с работы, ужаснулась тому, что их выселили из квартиры и вещи куда-то пропали, а потом бы позвонила и узнала, что Рома у папы.
***
Проснулся Рома у себя в комнате. В костюме, но без туфлей. Пиджак неприятно сдавливал плечи, в окно ещё ломился весенний свет. Он заснул в машине, а папа его принёс. Рома знал, что это папа, потому что никто другой этого сделать не мог.
Переодевшись, Рома пустился на первый этаж, где за столом был и папа, и бабушка Тася. Та сидела сгорбившись и раздумывала над ходами своей армии фигур по чёрно-белому полю.
– Выспался? – спросил папа, отвлекаясь от игры.
Рома лишь пожал плечами, открывая холодильник.
– Я заметил, что у тебя туфли стаскались. Хочешь, купим новые?
Не «надо купить новые», а «хочешь». Рома не хотел думать даже о туфлях, которые постоянно жмут.
– Потом можно, – тихо сказал он и достал банку с молоком.