Чтение онлайн

Виктор Сергеевич потихоньку отпрянул от трубки, рассматривая её в вытянутой руке, с подозрением. Наконец, когда кваканье мембраны в ней утихло окончательно, рявкнул в микрофон:

– Ну, так чего ждём?! Ищите! – И бросил трубку на рожки аппарата.

Так уже лет двадцать ему удавалось быть опытным руководителем, который всегда знал, что делать.

А на другом конце провода опера переглянулись.

– Ну и чего искать?

– Ну и как его искать?

Едва начавшийся мозговой штурм грозил тотчас же перейти в затяжную осаду. И даже не ввиду отсутствия штурмовых средств.

– Пойди туда, незнамо куда… – пожал плечами Ильич.

– По крайней мере, есть патрон? – пожал плечами Арсений.

– Что ж, пошли…

Всё там же, в бомбоубежище дома Шатурова, заваленном просроченными консервами, Арсений, натягивая относительно вычищенный реглан, спросил:

– Кавказский террорист ты, Мамука, конечно, липовый, но ведь торгаш-то настоящий?

– Да ещё и отравитель, – невнятно уточнил Ильич, разглядывая дату выпуска на банке «свиногов.», которую, впрочем, опустошал двумя пальцами проворно и без особой брезгливости. Несмотря даже на то, что, судя по дате, загадочный зверь «свиногов.» обитал в раннем палеозое и, по версии Мамуки, вполне мог быть собакой.

– Э-э… отравитэл… – протянул Мамука с акцентированной восточной мудростью. – Почему, слушай, отравитель? Значит, если «Макдоналдс» с гамбургером, то не отравитель, – цивилизация? А если Мамука с шашлыком, то сразу отравитель, – варвар?

– Хрен редьки… – подумав, согласился с ним капитан Точилин. – Но я не об этом сейчас. Ты же свободный художник, Мамука, зачем тебе это всё? – он мотнул головой за плечо, на штабеля просроченных продуктов.

– Как зачем?.. – искренне удивился Мамука. – Или ты думаешь, быть бедным художником в Москве дешёвое занятие? Убогая квартирка в центре, клубы, антикварная тачка с тюнингом, вот эта рванина от кутюр… – он взмахнул фалдами фрака.

Полицейские озадаченно переглянулись. Арсений отвёл глаза, а Ильичу как-то вдруг расхотелось «собачатины». Видимо, их представление о «бедном художнике» было несколько ближе к «честному милиционеру».

Поняв их пантомиму, Мамука поскрёб в бритом темени и извиняющимся тоном пояснил:

– Сам подумай, кому нужен художник, который босиком по Арбату ходит? Что, их там мало ходит? А если он босиком по Арбату шёл-шёл и вдруг в «Прагу» зашёл? Все остальные остались, а он один зашёл, а?

Вообразив, как из умолкнувшей толпы голодных и босых художников один отделяется, чтобы завернуть в ресторан, Арсений вынужден был согласиться, что поставил бы на этого самого.

– А учёба? – воодушевился Мамука. – Самоучка из провинции это, все знают, наверняка гений, но «наверняка» – это ещё не гарантия заказов. Лучше всё-таки справочку о гениальности иметь, которая небрежно так выпадет из фирмово-дырявого кармана. Мол, учился на самоучку, да не у сельского дьячка, а в Строгановке… А как учиться в Москве? – патетически вопросил бедный художник, замыкая круг умозаключений.

Полицейские снова переглянулись.

– Не пробовал… – честно сознался Кононов.

– Э, сейчас объясню, – снисходительно улыбнулся Мамука во всю ширь «лица кавказской национальности». – Ваш Ломоносов в Москву учиться пешком пришёл, так? Почему пешком? Потому что он с рыбным обозом шёл, а у него папа рыбколхозом заведовал, а у меня папа завскладом, прапорщик. С чем я, по-вашему, прийти в Москву должен был?

– Ну, конечно. – Владимир Ильич со звоном отбросил тщательно вылизанную банку. – Только с этой тухлятиной…

– А кто сказал, что у Ломоносова рыба была свежая? – огрызнулся, в свою очередь, Мамука. – После такой-то прогулки?

– Ну, ты это… – с сытым добродушием пригрозил пальцем Ильич. – Ты, давай, по святому не того… Не топчи сапогом, что лаптями натоптано. Сказано в энциклопедии святая, значит, свежая.

– Естественно… – вздохнул Мамука. – Ломоносов же русский, а я…

– Чурка!.. – выкрикнул кто-то глухо, но апокалиптически грозно из-за двери бомбоубежища.

Мамука в отчаянии воздел руки, но, посмотрев на низкий потолок бомбоубежища, сунул их в карманы и сплюнул.

– Ну вот, пожалуйста! А вы спрашивали, кого я боюсь. Да у вас в России и не знаешь, кого бояться в первую очередь. От налоговой укрылся, от бандитов прикрылся, от Зябликова и то… А от этих только медным тазом накроешься.

– А кто это? – кивнул Арсений на бронированную дверь за спиной.

– Э-э… – махнул рукой Мамука. – Сейчас сами представятся.

Пожав плечами, капитан подошёл к двери и, приложив к броне ухо, спросил:

– Кто там?

– Русские люди!

– А по вам не скажешь, – усомнился ст. лейтенант, в свою очередь, приложившись глазом к резиновому окуляру «глазка».

В выпуклом кругозоре вмещалась целая корзина с серыми яйцами, оказавшимися на поверку бритыми черепами. Одно из «яиц», с сиреневой штамповкой птицефабрики, весьма похожей на руническую свастику, вдруг опрокинулось, и в линзе окуляра гротескно расплылся нос со сведёнными где-то в дали переносицы глазами.

– А ты выйди, зверёк, убедись, – оскалились в объективе крупные, но выщербленные в боях, зубы.

Ильич отпрянул, недовольно морщась.

– Или мне кажется, или это не самые русские люди из всех возможных.

– Внучата Гитлера?

– Скорее страшный сон Николая Второго, – хмыкнул Кононов. – Они ж, кажется, с его иконами теперь инородцев бить ходят?

– Вот блин. – Арсений скривился, будто раскусил лимон. – И много их там? Этих «русских людей»?

– До… горизонта, – хмыкнул Владимир Ильич, заключив горизонт окуляра большим и указательным пальцем.

– Времени нет, – категорически замотал головой Точилин, но при этом в глазах его сверкнули хищные огоньки. – Надо уходить.

– Придётся его выдать, – печально вздохнул Кононов, наведя кольцо из пальцев на попятившегося кавказца, но при этом вздох его почему-то закончился плотоядным облизыванием.