Чтение онлайн

Куда ни хватал глаз, было странно голо: ни дерева, ни крыши, ни плетня. Липы, целый их лесок, в котором отец командующего драл лыко на лапти всему семейству, исчез — немцы вырубили лесок, и лишь пеньки волнообразно приподнимали снежную целину там, где он рос. А от родительской избы сохранилась одна почерневшая печная труба, торчавшая, как надмогильник, под пушистой снежной шапкой… К счастью, за несколько дней до появления здесь немцев командующий успел послать за матерью и сестрой с детьми машину.

Деревня была вся сожжена… Только десятка полтора черных печей держали подобие уличного порядка посреди бескрайней белой равнины; от других дворов и того не осталось. И только из одной печи поднимался вертикально в стылом воздухе белый, плотный дымок. Непомерно толстая женщина, закутанная во все тряпье, что еще нашлось у нее, перевязанная крест-накрест рваными платками, стояла с ухватом у очага; отсвет бледного огня придавал ее темно-коричневому профилю оттенок бронзы. Она тяжело повернулась к генералу на его «Здравствуйте, бабушка!» и не сразу заговорила своим замороженным голосом — точно заскрежетали друг о друга камни.

— Ну, здравствуй… Откуда будешь? Может, наш, калужский? — она приглядывалась к нему.

— Ваш, бабушка, ваш, калужский, — ответил командующий.

Он не узнавал ее, хотя должен был, конечно, знать эту соседку своей матери… Она и вообще больше походила на изваяние, на бронзовый памятник бабьему долготерпению.

— Постой… — сказала она. — Ты не Устиньин ли Егор?

— Я и есть, Егор, — сказал командующий.

Устиньей звали его мать, и так уж повелось в их деревне: детей в обиходе звали не по отцу, а по матери.

Лицо женщины стало оживать, дрогнули в слабой улыбке морщины у черных губ, собрались у глаз с заиндевевшими ресницами. И тут обнаружилось, что женщина еще не очень стара — лет пятьдесят от силы и что у нее чистые, прозрачные глаза…

— Живой? Ну обрадовал. — В ее голосе быстрее заскрежетали, точно посыпались, камни. — А Устиньи твоей нету… Перед самыми немцами приехала машина, всех твоих забрала и еще, кто поместившись.

— А вы здесь все время оставались? — спросил командующий.

— Мы здесь… Куда ж мне было с моей командой?.. Трое у меня, и все есть просят, — сказала женщина. — А отец наш тоже воюет. Может, ты его знал? Из Пятки на он, тракторист… Не помнишь, призабыл?..

Командующий сделал вид, что припоминает.

— Он тебя хорошо помнил, — сказала она, — ну да, как сказывают, поп на селе у всех на виду, попа кто не знает.

— А где же?.. Где ваши дети?.. — командующий невольно огляделся.

На снег было трудно смотреть… Вся равнина сияла кристаллическим сиянием под бледно-лазоревым, ни облачка, полуденным небом. Ближе к сизоватой линии леса на горизонте скользили над целиной аэросани — целая флотилия белых лодок с призрачным плоским свечением вращающихся винтов на каждой.

Не ответив, женщина принялась работать в печи ухватом, что-то передвинула там, подгребла жар; ее бронзовый профиль зазолотился в разгоравшемся свете… А генерал подумал: не коснулся ли он, спросив неосторожно о детях, свежей раны?

— Моя команда? Где же ей быть? Со мной они, все трое, — сказала женщина.

Она прислонила ухват; красный свет из устья печи блестел на ее щеках.

— Повезло нам — в подполе отсиделись… Сам понимаешь, старшей моей семнадцатый пошел, девка — невеста, все при ней… Никак нельзя ей было фрицам на глаза показываться… Ну, пронесло, повезло, говорю… А и теперь мы все там сидим, как подземные жители… Куда пойдешь? Кругом все изверги вшивые пожгли… До весны уж дотерпим.

Командующий только теперь обратил внимание на очищенную от снега квадратную крышку погреба, от печи в двух шагах, с выведенной наружу железной трубой. Отощавшая рыжая кошка улеглась возле крышки на солнечном припеке и, приподняв острую мордочку, жмурилась. Два воробья — как они только уцелели в таких морозах? — быстренько скакали среди разбросанного мусора, пепла, черных угольков и что-то поклевывали…

— Моя Ксанка, старшая, говорит: ничего, мамка, мы, говорит, вроде гномов заделались, они, гномы, тоже в земле живут… Слыхал, Егор, про гномов?.. Ксанка где-то вычитала… — словно бы погордилась женщина. — Девка семь классов кончила, хотела дальше идти… А сейчас мы обедать будем и тебя приглашаем — хочешь, Егорка, горяченькой картошки?

Она подцепила ухватом горшок и вытащила его из печи.

— Соли только у нас нету, пропадаем без нее. Ну соль у тебя небось найдется. Ты, рассказывали тут у нас, в самые большие командиры вышел. Правда, нет? — Женщина оказалась даже словоохотливой. — Я, как услышала, не поверила… Откуда, подумала, у наших-то, деревенских, такие таланты?..

— Неверно вам рассказывали… Есть командиры и побольше меня, — сказал командующий.

— А я так думаю, что и точно, в большие начальники вышел…

Она повернулась к дороге, где командующего дожидались в машинах его офицеры и охрана; воспитанный адъютант, выскочивший вслед за ним, остановился на таком расстоянии, чтобы услышать, если позовут, и не помешать, пока не окликнут.

— Гляди-ка, один на трех машинах ездишь, — сказала она. — И еще этот — как его, запамятовала я… ну вроде секретарши… только мужчина. Да нет, ты и вправду высоко, должно, стоишь…

— Надо мне ехать… — сказал командующий, — спасибо за приглашение, в другой раз с удовольствием… А соль я сейчас пришлю, в машине у товарищей найдется — соль и что там еще… Спасибо, хозяйка!

— Тебе спасибо, — сказала женщина.

— Мне?.. — Командующий взглянул как бы с отчуждением. — Мне за что? Я и соли еще не дал… Армию благодарите, солдата.

— Тебя тоже, Егор!.. От сердца говорю, от всех матерей! Спасибо, что погнали их, вонючек этих… «Матка, яйки!.. Матка, сало!.. Матка, капут!» — Она качнула замотанным в платки шаром головы. — Это подумать только: «Матка, капут!» — и ружье наставляет! Неужто ж это бабы народили таких?!

А у командующего отвердело его крупное лицо с тяжелым, будто припухшим под нижней губой подбородком, раздвоенным внизу. Он подумал, что ему было бы легче, если б женщина, землячка, не благодарила его, а стала бы отчитывать… За что, собственно, она его благодарила: за это существование подземных жителей, за этот черный очаг в снежной пустыне?.. Но ведь все могло быть иначе, должно было быть иначе! И кто виноват, что все произошло именно так, а не иначе, не как представлялось до войны?!