Чтение онлайн

Они вместе с девочками поехали в Кент. Беверли-Холл оказался большим замком эпохи Георга IV, где Джулии и Флер очень понравилось; они носились вместе Андрианой, которая была слишком замкнута и закрыта для своих семи лет; повсюду был слышен заливистый смех. Она смутно напоминала ему его живого брата, внешне — очень: те же светлые кудри, те же сапфировые глаза, то же грустное выражение лица, совсем не соответствующее веселой душе. Ему не хватало Перси, этого дамского угодника, его беспечности. Девочка засмеялась, когда Джулия что-то сказала. Малышки, они еще не знают, что родители уедут в далекую Испанию бороться с мятежниками. Маргарет и Рис Кендалл, лорд Беверли, долго слушали их, пока Каталина и Джейсон приводили доводы. Маргарет согласилась взять на себя заботу об их дочерях, радуясь, что Андриана лишится кожи, которая сковывает ее, держа в тисках замкнутости.

— Джулия, — Джейсон обнял дочь. — Присмотри за Флер.

— Мы очень любим вас, — ответила девочка, крепко обнимая мать и отца.

— Мы тоже, мы будем писать, — Каталина стирала невольно слезы, она не могла поступить по-другому, хотя сердце разрывалось. — Смотрите, — Каталина раскрыла медальон, который ей давно подарил муж, — вот ваши фотографии, я положу их сюда, ближе к сердцу.

— Мама, — Флер уткнулась в плечо матери.

— Нужно ехать, девочки, — Каталина вновь их обняла, сдерживая рыдания. Чувство утраты и потери не покидало ее, словно она прощалась с жизнью, а не с семьей.

Они приехали в Мадрид на самолете Красного креста рано утром и устроились в одном из мадридских госпиталей, где раздавали продукты питания и предметы обихода. На дворе стоял жаркий август, тяжелый раскаленный воздух, наполненный запахом специй и высохшей травой, обжигал легкие. Работы было много, пока город не тронула война, все старались жить, как прежде. Но трудности с продовольствием и деньгами показали: и сюда дойдет война.

Ночью же не наступало облегчение. Они делили комнату на четверых с двумя молодыми медсестрами. Нэна — бельгийка — и Сусси — датчанка — здесь находились уже полтора месяца, они неплохо говорили по-испански, и вообще, Каталина подружилась с ними, чаще всего болтая с ними на ее втором родном языке. Нэна находилась в нежном возрасте, ей еще не было двадцати, но она уже стремилась изменить мир. Бельгийка английского происхождения вызывала восхищение у мадридских мужчин. Конечно, им всегда нравились белокурые голубоглазые малышки. А вот Сусси была другой. Она сбежала от мужа-пьяницы, художника-неудачника, чтобы начать новую жизнь. Сусси имела свое очарование, у этой девушки были огромные серые глаза, смотрящие из-под длинной темно-русой челки, невольно притягивающие взгляды окружающих.

Жить вчетвером в одной комнате было крайне неудобно. Джейсон хотел любви и ласки, и Каталина боялась, что, откажи она, супруг пойдет искать любви в другом месте. Они уставали после долгого дня, неподалеку шла осада Алькасара, и раненные поступали в еще пока свободный Мадрид. Джейсон нуждался в ней, как и всегда, прижимался к ней в беспомощном жесте, после того, как кто-нибудь умирал на хирургическом столе. В этой жажде обладания порой ощущалась горечь, будто бы он не мог насытиться. Каталина зажимала рот ладонью, чтобы девушки не могли их услышать, а поутру те смеялись, видно, видели силуэты на белой простыне.

За два месяца, проведенных в Мадриде, Каталина успела отснять все стороны города, в котором выросла. Город почти не изменился. Она легко нашла дом родителей и Рамона, но не стала туда заходить. Зачем? Ее семья находилась на стороне этого выскочки Франко, умудрившегося воспользоваться разногласиями Народного Фронта. Алькасар пал, продержавшись семьдесят дней, и дорого заплатил. Продовольствия там не хватало, были съедены все лошади, за исключением племенного жеребца губернатора Толедо, вместо соли использовали штукатурку со стен. Фашистам было все равно, кого убивать или насиловать — женщин, детей, стариков, иностранцев.

Но почему, почему англичане и французы отказались помочь? Только одна страна, далекий СССР, согласился подставить плечо, на которое можно было бы опереться, но уж слишком далеко находился красный стан.

К ноябрю 1936 года краски начали сгущаться и над Мадридом, началась его героическая оборона. Каталина с Джейсоном оказались в гуще событий. Решалась судьба Испании и мира, потому что фашисты не должны победить, иначе вскоре после этого мир рухнет.

***

В Испании шла война, а Германия готовилась к войне, тайно заключая договора со своими «друзьями», а Италия заканчивала разделываться с Эфиопией. Мир стоял на краю пропасти страшнее бездны начала века. Где же пламенные речи о том, что ни одной войны больше никогда никто не начнет? Почему бездействует Лига Наций? У Марии, как и у многих, были только вопросы и ни одного ответа. Все надевали галстук, готовый их же самих задушить, смотря, как они будут биться в предсмертной агонии. Еще можно предотвратить беды, еще можно повернуть время вспять, но только небольшая часть населения Европы мечтала об этом, а остальные, опьяненные дурным влиянием, флюидами тиранов бездумно соглашались.

Мария с Вильямом прожила еще один тяжелый год в Берлине. Джастин, младший сын, тоже покинул их, ему было четырнадцать, но уже тогда мальчик твердо решил заняться социологией. Мария остро переживала расставание, хотя все остальные страхи и переживания держала за дверью с семью замками. Она не хотела чувствовать, думать и предполагать, что ждет их семью дальше. Чем дольше они оставались в Германии, тем плотнее сгущались тучи над ними. У Вильяма уже не было уверенности, с которой он приехал четыре года назад. Он продолжал тайно отправлять зашифрованные сведения в Лондон, координировать агентов, но по ночам Мария ощущала, как он подолгу не может заснуть. Она могла облегчить его страдания, могла дать минутное облегчение, но сама страдала не меньше.

В ноябре 1936 года она поняла, какая роль ей уготована в этой пляске жизни. Вокруг нее смыкался нацистский круг. Она просто обязана быть дружелюбной и миролюбивой, ей нужно отвести подозрения от мужа и от его дел, для этого она и услаждала немецких воздыхателей льстивыми речами. Ей было всего лишь тридцать девять, и в ее годы, в отличие от многих ровесниц, лицо и тело сохранили упругость и гибкость, а волосах почти не обнаруживалось седины. Ее элегантность и образованность бросалась в глаза, ее не могли не заметить.

Отто и Михаэль проявляли все больше внимания, конечно, Мария знала: они хотят, чтобы она сама все поведала им. Но был еще и Ганс Миллер, с одной стороны, этот темноволосый статный немец смотрел на нее с обожанием, считая другом, с другой стороны, он явно что-то выяснял об их с Вильямом деятельности. Они все устремили к ней свои взгляды, но уже не боялась, не могла. Чувства рассеялись, как летняя пыль над полями, заполнив все теплыми воспоминаниями.

Мария заказав себе платье в одном из ателье Берлина, вышла из здания, где красовалась еврейская звезда, решив возвращаться домой. Кутаясь в меховой воротник, она остановилась, чтобы раскрыть зонтик, когда затормозила черная машина, чему женщина просто не придала значения.

Двое в форме вышли из автомобиля, направляясь к ней. Один схватил ее за талию, второй за руки, Мария отчаянно сопротивлялась и получила за это оплеуху. Зонтик, выпав из рук, со стуком упал на брусчатку; она захотела закричать; ей снова залепили пощечину. Ее втолкнули в машину, завязав глаза полоской черной ткани. Они ехали долго, связанные руки затекли, а от едкого дыма папирос саднило в легких. Мария только молила Бога, чтобы они быстро с ней расправились: лучше умереть, нежели нести бремя позора и предательства. Машина затормозила, ее силком вытащили и повели в неизвестном направлении, она только услышала, как тяжело открылась парадная дверь и как громко застучали армейские сапоги.