Чтение онлайн

Чарли с удовлетворением рассматривает десять розовых роз, которые цветут в горах Шотландии. До встречи! — кричит он.

Хотя он ездит на метро каждый день, ему никогда не перестанет нравиться этот сухой затхлый воздух и то, что это самый быстрый вид транспорта. Поезда следуют один за другим. Электрические гусеницы. Нонсенс. Несмотря на безликие вагоны, Эрик считает, что в метро есть своя поэзия.

В вагоне трио музыкантов. Цыгане играют просто сногсшибательно и зарабатывают кучу денег. Женщина, посмотревшая на него, когда они заходили в вагон, улыбается. Оркестр кланяется и благодарит.

Клиника Артман — рядом с Американским госпиталем — самая фешенебельная больница Парижа. Питание, как в роскошном отеле. Естественно, только одноместные палаты. Безукоризненная работа врачей и персонала. Кроме того, здесь нет ни одной некрасивой медсестры. Это неписанное правило. Как для стюардесс в былые времена. Врачам не обязательно хорошо выглядеть, но очень многие выглядят хорошо. Потому что у них есть на это средства. Эрику было несложно устроиться туда на работу. Конечно, его спросили о квалификации.

Мы же не можем рисковать и взять на работу недоучку, прочавкал ответственный за персонал и строго посмотрел на него сквозь толстые стекла очков. Но, являясь студентом второго курса, вы пригодны для этой работы.

Поначалу Эрик работал в обычных палатах, со временем его повысили, и он перешел в реанимацию. Дежурства никогда не бывают меньше двенадцати часов и хорошо оплачиваются. Он заходит в раздевалку. И, хотя он всегда считал, что сабо на резиновой подошве — самая ужасная обувь после туфель с перетяжкой, ему нравится переодеваться из повседневной одежды в профессиональную. Пахнущую хлоркой и свежевыглаженную. Всегда.

Вы выглядите счастливым, Эрик! Изящная медсестра мадам Клавель улыбается ему, проходя мимо. У вас в четырнадцатой палате новый пациент.

Он проверяет журнал. Палата четырнадцать, мадам Флёри. Тромб в сердце, отек легкого. Лежит в коме. Он стучится в дверь, хотя знает, что пациентка без сознания. Он заходит в палату, которую, несмотря на аппараты и резко выраженный больничный запах, на первый взгляд, можно принять за хороший номер в пятизвездочном отеле.

Такое же отсутствие уюта и индивидуальности. Все палаты одинаковые, только в них по-разному падает свет. Но зимой не важно, на восточной или на западной стороне находится палата. У Эрика чередуются вечерние и ночные смены, дни он хочет оставить для себя. Он любит эти бессонные ночи на десятом этаже в клинике Артман. Он заменяет Жана — студента-медика третьего курса. Зануду и зубрилу.

Coronar occlusion, oedema pulmonares. Это должно звучать естественно, но не звучит. Голос Жана как скрипучая дверь.

Пациентка — женщина в возрасте между «пожилым» и «преклонным». Хотя она сейчас в коме, легко увидеть, что, будучи в сознании, она тратит много времени на уход за своей внешностью. Ее ногти отполированы, волосы покрашены в несколько разных оттенков серого, а безымянный палец той руки, которая лежит на одеяле, украшают три кольца: два кольца-дорожки и одно с большим сапфиром. Рука тонкая и изящная, как будто она никогда не была причастна к мытью посуды.

Ее обнаружила консьержка. Острый инфаркт. Если бы ее не нашли, она бы уже давно отошла в мир иной. Я не помню, какой в этих случаях процент смертности. Жан записывает себе, что ему надо не забыть это найти. Но сейчас ее состояние стабильное.

Сколько ей лет?

Давай посмотрим. Он заглядывает в журнал, лежащий рядом с кроватью. Семьдесят восемь.

Родственники есть?

Нет. Ну ладно, я оставляю ее на тебя. Хорошего дежурства, Эрик. Следи за тем, чтобы ей давали и морфий, и наперстянку.

Спасибо, он не вчера родился. Как будто он автоматически это не проверит. В самом деле, он не может представить себе более удобной работы.

Конечно, ему ни в коем случае нельзя спать, поскольку он должен сохранять бдительность. Ночная тишь белая. Звук от электрокардиограммы красный. Он с нетерпением ждет лета, когда щебетание птиц на рассвете перенесет его мысли на гобелены в музее Клюни. Женщина с единорогом, окруженная животными и птицами, на красном фоне. Он слышитплетение ткани лучше, чем видит его. Жалко, что трудно посмаковать слово, означающее эту способность: это называется синестезия, но это слово горчит у него во рту. И почему, собственно, ждать другого времени года? Он сидит и рассматривает впалые щеки пациентки. Почему не радоваться зиме, которая никак не хочет отступать, хотя и превращает снег во что-то бутафорское. Скоро наступит март. Потом придет лето, потом опять зима, мы станем на год старше и ближе к тому, чего боимся. Он обходит кровать. Мерит ее пульс и читает журнал.

Кофе? — спрашивает одна из хорошо сложенных медсестер.

С удовольствием. Наступает ночь, и он достает карандаш и блокнот из кармана рубашки. С возрастом Эрик развил и довел до совершенства свой почерк, который сейчас на два миллиметра меньше, чем буквы в телефонном справочнике. Те блокноты, в которых он пишет, всегда куплены в «Gibert Jeunne» на площади Сен-Мишель, и их обычный формат восемь на пятнадцать сантиметров. Карандаш тонкий, как иголка. Его внимание к письменной работе всегда такое же пристальное, как и внимание к пациенту. Он любит эти ночи.

В 3.47 у мадам Флёри из четырнадцатой палаты происходит новый сердечный приступ. В семь часов, когда Эрик переодевается, ее состояние снова стабильное. Это далеко не первая спасенная им жизнь.

По дороге домой в утреннем метро он немного дремлет, и, хотя знает дорогу наизусть, не засыпает. Выходит на своей станции.

Манон всегда причесывается, наклонив голову вперед. Надо сто раз провести расческой по волосам, учила ее кавказская бабушка. И тогда у тебя будут густые волосы. Она же научила Манон готовить.

Интересно, хотелось бы попробовать.

И как доктор это себе представляет? Ты же никогда не бываешь дома к ужину.

Зефир подходит и кладет руку на ее затылок. Когда она выпрямляется, то ловит его взгляд в зеркале. Она не знает этого мужчину. Они занимались любовью несколько дней назад, и все равно он кажется ей недоступным. Когда она была маленькой, она мечтала выучить какой-нибудь иностранный язык, не понимая его. Она представляла себе, что учит китайский, представляла, что использует слова, правильно их располагает, произносит их тоже правильно — и не понимает. Она не любит понимать. Не потому ли она ответила «да», когда Зефир просил ее руки?