Чтение онлайн

– Чепуха. Когда я уйду, ты будешь трудно и долго жить с гением, охраняя его геморрой.

Я ошибся. Через несколько дней Фортунатову уже не грозил геморрой, сама же Мария по темя увязла в несчастье: этот мудак нас надул. Взял и покончил с собой. Соблюдя чистоту жанра и не пренебрегши аллюзиями, повесился в венецианской гостинице на сопливенькой люстре венецианского стекла, не забыв нацепить на рога карнавальный колпак с колокольчиком. Накануне всю ночь стервец куролесил в компании венецианских русских шлюх. Предсмертной записки он не оставил. Вместо нее нашли диктофон, куда Фортунатов имел обыкновение наговаривать кольнувшие прозрением изменчивые мысли. Их ворчливую суету венчала недлинная фраза, произнесенная после щелчка, отмечавшего конец и включение записи. Голос, прежде такой деловитый, напористый, стал вдруг печален и неожиданно тепел, что придавало речи пронзительный драматизм, лишь подчеркнутый боем курантов где-то на дальнем плацу фортунатовского одиночества. “Стало быть, в три часа ночи он был еще жив, – заявил комиссар венецианской полиции, пытаясь утешить вдову. – Большей частью самоубийства совершаются с четырех до пяти”. Коли так, до усредненной статистики Матвей недотянул всего ничего. Оно, полагаю, и к лучшему: риск быть посчитанным ею наверняка бы его огорчил.

Итак, вот последнее, что записал Фортунатов из прозы (и что отныне будет звучать у Марии в ушах тысячи тысяч стотысячных раз):

– Эх, Мышь-Мартыш! Мой глупый, хороший малыш… – Тут покойник делает паузу, булькает горлом, отмеряя круглый глоток, затем треском молнии, уже подготовившей гром, раздается хруст пальцев (а бедняжка Мария кусает ладонь и скулит). – Кто б подумал: супруга моя озорница… Поздравляю! Не ожидал. Извини, что заставил тебя через это пройти. А не сможешь простить – хоть посмотришь Венецию. – Тут Фортунатов опять умолкает и слышно, как он щелкает ящиками (Мария впивается ногтем в колено и переходит на вой). – Вот, нашел. Цидулка для дознавателя. Тебе позвонят и расскажут в общих чертах, как все было. Есть, правда, кое-что поважнее подробностей трупного окоченения, и об этом я должен сказать тебе сам… Знаешь, а ведь я обманул тебя, Мышь: муж твой не был бесплоден. Напротив, был кое-где чересчур плодовит. Не обессудь, если к тебе вдруг нагрянут наследники. Отобьешься – аплодисменты из ада за мной. – Самоубийца вздыхает, а вдова задыхается, хватаясь руками за горло, будто она проверяет на прочность петлю. Длится это восемь секунд. Потом говорливый мертвец наносит разящий удар: – Прозвучит, конечно, смешно, где-то даже нелепо, но я тебя, в общем, любил!.. – Тут раздается щелчок, а Мария гудит паровозом и бьется в падучей.

Отныне я ей просто друг. Верный друг и неверный обманщик. Не обманывать я не могу, чтобы не стать подлецом.

Этот внезапный расклад совсем не внезапен. Он гениально просчитан и безупречно осуществлен, особенно если принять во внимание, что партия сыграна трупом вслепую.

Едва накал сенсации снизил свой градус и улеглись страсти вокруг доставки тела на родину, всенародного отпевания и всенощных похорон, как я получил из подземного царства письмо. Начиналось оно с обращения:

“Здорово, засранец! Что, паскудник, не ожидал?”

Настолько не ожидал, что у меня засвистела гортань. Еще не взглянув на подпись, я знал уже, от кого весточка.

“Да ты успокойся, самое страшное для всех нас позади, – продолжал Фортунатов четким, разборчивым почерком. Мне сразу вспомнилась его могучая клешня: определенно, былой хватки труп не утратил. – Лучше плесни чего-нибудь в чашку и постарайся сосредоточиться”.

Я поплелся на кухню, наполнил стакан, отхлебнул и сморгнул мошкару.

“Если посмотришь на штемпель, смекнешь, что у меня осталось всего-то полдня, а значит, ты вроде как соучастник. По правде, я для того тебе и пишу, чтобы сжечь все мосты и не спасовать, когда будет нужно. Самоубийца я, Ваня, неопытный, а черновиков в этом деле не признаю. Потому и пришла мне мыслишка заручиться сообщником и назначить доверенное лицо. Пришла только что, причем довольно случайно: как водится у самоубийц, перебирал я в уме своих преданных недругов и вдруг понял, что ты как никто заслужил получить от меня привет с того света.

Ремесло приучило меня принимать случайность со всеми возможными почестями – как самую неслучайную гостью на свете. В том, что выбор пал на тебя, я склонен видеть не самодурство мгновения, а, прости уж за пафос, указующий перст возмездия. Да и то спросить, зачем мы с тобою иначе роднились? Для чего делили нору? Между прочим, я тебя на это не подбивал. И должен признаться, измена жены – это всегда неприятно. Так что теперь отдувайся, паршивец, а я позлорадствую. (Обожаю злорадство! Очень здоровое чувство. Гораздо сильнее, чем обыкновенная радость.)

А еще меня распирает от смеха, как подумаю, что поступком своим словно бы подставляю по-христиански щеку. Вот умора! Чувствую, если так дальше пойдет, нахохочусь перед смертью до колик, что, пожалуй, неправильно: на этом пороге, приятель, любой атеист превращается в верующего. Так уж у них на таможне заведено…

Теперь потолкуем всерьез.

По пунктам:

1. О вашей связи стало известно мне прежде, чем ты осеменил нам семейное ложе. 2. Минут пять или шесть я даже подумывал отомстить – заявиться домой, снять ружье с антресолей и отстрелить тебе яйца. 3. Потом меня осенило, что проблему можно уладить более эффективным путем. Иногда лучший способ отмщения – оказание неоценимой услуги. Мне пришло в голову призвать на подмогу великодушие! Самое изощренное из когда-либо изобретенных орудий для отправления мести. Превратить врага в свою игрушку и потакать ей, пока не сломается, – вот где кроется торжество, ради которого стоит запастись и терпением. Поразмыслив, я решил поступить с вами так же точно, как с персонажами, когда те демонстрируют норов и отказываются служить.

Единственная возможность их приручить – это прощать им все промахи и научиться использовать их, не прибегая к насилию. Позволить им наслаждаться свободой неведения и радостно мчать тебя к финишу, натягивая постромки. Всего только нужно, что, сидя на козлах, незаметно дергать за вожжи. 4. Закрыв на ваши проделки глаза, я оказался в выигрышном положении: каждый прожитый день добавлял мне в копилку очки. В кои-то веки я вдруг возвысился морально – над теми, кто меня почитал образцом аморальности. Кто, может статься, оттого-то и соблазнился взрастить у меня на затылке рога, что ощущал себя в нравственном праве. Впервые мне выпал шанс сыграть разом роль джокера и дурака, да еще крапленными вами же картами! Много заманчивей, чем развестись со скандалом или, напротив, замять скрепя сердце скандал и тихомолком помиловать «оступившуюся» жену, которая на какой-то момент оказалась слабой на передок. При любом из этих исходов не избежать было мне унизительной участи – остаться для всех навсегда при рогах. А теперь оцени, что у нас выходило с другой стороны: лишь притворившись, что поводов к ревности нет, я мог хотя бы на время заронить сомнения в сплетников, что само по себе уже очень не мало. Пока есть сомнения, факта как бы и нет. А пока нету факта, есть лишь инсинуации. Так что выбора у меня как бы даже и не было. Чтобы понять это, мне хватило пяти минут, тебе же, дружок, не хватило б и жизни. Потому я тебе и пишу (как видишь, каждой случайности не хватает случайности.) 5. Но пишу я тебе совсем не поэтому.

Между двумя этими заключениями противоречия нет. Объясню почему. Если не возражаешь, давай дальше без пунктов.

Ты не все еще выпил? Так наполни стакан, пока я схожу за своим. Теперь можем чокнуться. Ну, чтоб ты сдох, патриот!

Не знаю, имел ли ты обыкновение почитывать в интервалах между утехами мой последний роман (надо же, в самом деле последний. Вот ведь свинство!). Рукопись я оставлял приманкой посреди стола. Страшно хотелось назначить вас первыми ее читателями – одновременно страстными и пристрастными. Нет ничего чудовищнее, чем эгоизм литераторов. Фактически он заменяет нам честь.

Предположим, что рукопись ты не читал (с тебя станется!), а жена моя не успела пересказать тебе содержание. Тогда вот оно в двух словах: роман – детектив, но весьма необычный. На протяжении трех сотен страниц персонажи тем только и заняты, что убивают друг друга, причем строго по очереди. Следователь тоже не отстает: он-то и ставит финальную точку, убивая убийцу убийцы убийцы убийцы убийцы. Лихо закручено, а? Разумеется, все это безупречно и вкусно написано. У меня самого слюнки текут, когда я берусь перечитывать текст. Советую с ним ознакомиться. Не скрою, мне будет приятно пронять с того света соперника, пробудив в нем бессильный восторг. А когда у тебя дойдут до этого руки (замечательное выражение – «дойдут руки»! С детства мне нравилось. Благодаря ему я научился ходить на руках и видеть мир перевернутым. Собственно, это умение и определило выбор мною профессии), не поленись уделить внимание фигуре того самого следователя, что «по чистой случайности» носит фамилию Смертин, а в придачу к ней – старый задрипанный шарф, похожий на использованный подгузник. Такой вот символ, значение которого станет понятно тебе совсем скоро, но намек ты, думаю, уловил: петля, Дон, давно ждет меня, и я с ней вполне подружился.

Слава Богу, я управился вовремя, а потому завершаю лихой роман с жизнью смертельной улыбкой. Измена Марии в чем-то даже мне помогла: я ухожу полон сил и удаляюсь к тому же мужчиной (пусть и несколько опозоренным, зато успевающим отомстить. У каждого из нас свои рога, приятель. Я под свои решил отрастить и копытца. Этого ты не учел). Кто-то когда-то сказал – если, конечно, сказал не я сам, – что из мужчины старость, дай волю, неизбежно делает женщину. Да еще и уродливую.

В последнее время я подметил такую беду: стоит мне задержаться на зеркале взглядом, как мое избалованное тщеславие начинает брезгливо ежиться и роптать. С недавних пор на всех фотографиях, запечатлевших мой профиль, в том месте, где щеки мои примыкают к ушам, пролегают глубокие складки. Из-за этих внезапных борозд лицо похоже на маску, которую даже меня так и тянет сорвать. Ничего не поделаешь: с определенного возраста наши снимки всегда старше нас. Потому что стареют быстрее.