Дон Иван
Шрифт:
– Подберу ресторан нам на вечер. Обещаю нагулять аппетит и соскучиться.
– Приятных тебе гули-гули, – сказал я и почувствовал, что меня вот-вот бросят.
Едва дверь закрылась, я напялил фуфайку и тоже шмыгнул за порог…»
– Ты что, за ней шпионил?
– Только ради тебя.
– Давай-ка начистоту.
– Если вам не доводилось шпионить за улизнувшей супругой, значит, женились вы не на той. Или она вышла замуж за вас по ошибке. Узнаешь, чьи слова?
– Не совсем.
– Дарю. Всунешь в книгу.
– Как правду?
– Как наше с тобой оправдание. А сейчас извини, я спешу…
«Затеряться в Созополе в августе – плевое дело. Тесные улочки, набитые пыльными лавками, кафешки и бары на каждом шагу, дети с рожками мороженого, капканы из шляп музыкантов – все это плохое подспорье в погоне. Анна умело лавировала в толпе. Я шел за ней по пятам и гадал о причинах ее внезапных маневров, чем дальше, тем больше ставивших меня в тупик. Вот желтое платье вошло в художественный салон и появилось оттуда с какой-то уродливой флягой. Потом пошло в церковь, зажгло пред алтарем свечу и возвратилось на площадь послушать дудки заезжих индейцев. Бросило мелочь в футляр перуанца с гитарой и, проверив часы, заторопилось на пристань. Там вдруг сбавило шаг и побрело, склонив голову, по тротуару в каком-то нетрудном раздумье.
Когда Анна вышла к заливу и взбежала на парапет, я укрылся в лавке напротив, откуда продолжил свое наблюдение. Постояв над кипящей волной, она кинула в воду монетку и уже собиралась уйти, но заприметила сбоку качели.
Сесть в них она не успела: словно выросши из-под земли, к ним направлялись мать и незрячая дочка. Анна остановилась и провела рукой по лицу, точно хотела смахнуть паутину. Потом отступила назад к парапету и какое-то время следила за девочкой. Слепая на удивление быстро освоилась и, поймав телом ритм, стала капризничать, с молчаливым упрямством отдергивая материнскую кисть от железной трубы, к которой крепилось сиденье. Ощущение полета пришлось ей по вкусу. Она взмывала все выше, взвивалась так яростно, будто бы норовила сорвать со своей короткой судьбы поводок. Глядеть на это было невыносимо: мы всегда виноваты перед слепыми. Даже если в них подспудно созрело желание нас ослепить.
Терпения Анны хватило совсем ненадолго. Я видел, как она пятится по парапету, а потом бежит на цыпочках к тропе. Напрасные предостережения: мать девочки была чересчур занята своим страхом.
Поймав на себе подозрительный взгляд продавщицы, я купил сигареты. Упущенное время наверстывал трусцой. Поднявшись по мостовой на примыкавшую к скалам улицу, я наткнулся на ушуиста. Сперва я его не узнал, просто память кольнула: встречались. Он стоял у калитки какого-го дома и смотрел Анне в спину – так, словно натягивал тетиву. При виде меня лицо его исказилось. Он шагнул за ворота и с лязгом захлопнул калитку. Я услышал, как опустился засов.
Анна готовилась скрыться за поворотом. Я с трудом за ней поспевал. Интересно, куда направляется человек, когда он пытается убежать (пусть на время) в чужом душном городе? Что Анна пытается убежать, у меня почти не осталось сомнений. Единственным выходом было следовать за ней и не отставать.
Вот она повернула направо к торговым рядам. Вот примерила шляпку, покрутилась в ней перед зеркалом, но, извинившись, вернула ее продавщице. Вот зашла в магазин, задержалась у полок с бутылками. Вот вышла с пакетом и зашагала по улице вниз. Остановилась перед старушкой, разложившей в стаканах инжир, расплатилась и опустила кулечек в пакет. Свернула к крепостной стене и оказалась на набережной. Гуляя по ней, зашла в ресторан и попросила меню. Выбрала столик над самым обрывом и показала два пальца. Официант любезно кивнул и водрузил на скатерть табличку. Анна двинулась дальше, минуя по узким проходам один за другим прибрежные ресторанчики, потом поднялась по каменной лестнице. Вот, посмотрев на часы, заспешила, чтобы уже в третий раз очутиться на площади. Там что-то вспомнила, порыскала в сумочке. Не нашла и направилась к пятачку с телефонными аппаратами. Сняла трубку и набрала по памяти номер. Разговор шел на испанском – единственное, что я уловил, а как только жена отошла, подскочил к автомату и нажал кнопку повтора. Номер семейства Ретоньо в Севилье. От сердца слегка отлегло. Вероятно, звонок был Каталине, которую Анна просила пожить в нашем доме, составив компанию Арчи.
Желтое платье уже приближалось к отелю. Войти в него раньше супруги я не успевал. Мне было стыдно, но радостно: теперь я узнал, от кого и зачем убегают наши любимые в чужом переполненном городе. Они убегают от нас, чтобы скорее соскучиться и вернуться обратно же – к нам.
Открыв дверь, я услышал:
– Ревность – гадкое чувство. Ты так не думаешь, Дон?
Я рухнул в кровать и сказал:
– Ревность – прекрасное чувство. Чувство-фонтан.
– Почему вдруг фонтан?
– Фонтан бьет всегда вхолостую.
Она рассмеялась.
– Только для тех, кому повезет.
– Я редкий везунчик.
– Ты редкий болван.
– Я голодный болван. Шашлык нам с тобой по карману?
– Нам все по карману. Нам по карману забыть о кармане. Дай-ка мне закурить.
Мы помолчали. Потом я спросил:
– Видела того парня с пляжа? Полдня разгонял с неба тучи. Ты сейчас его видела?
– Где?
– Если нет, то неважно.
– Я видела слепую. Когда я гляжу на нее, мне кажется, будто вот-вот случится беда. Глупо, правда? – Она затянулась и, выдохнув дым, негромко добавила: – Коли есть на свете судьба, у нее должны быть такие глаза.
– Смотря чья судьба. У моей глаза вот такие…
Поцеловал ее в веки. На губах остался блуждать привкус слез.
– Утром у нас самолет.
– Тебе надоело?
– Просто дурное предчувствие. Не обижайся. – Анна разгладила пальцем мой лоб и повела чертой дальше, рисуя на мне переносицу, нос, волны губ, утес подбородка, склон шеи, скатилась в ложбинку между ключиц, там потопталась, копнула и достала из ямки погасший окурок – жест колдуна, врачующего хандру. – Пошли лопать мясо.
– Детский сад, – сказал я. – Аферистка. Фигня, а не фокус.
– Фокус в том, что я тебя очень…
Где-то захлопнулось с шумом окно и зазвенели осколки. Что-то насмерть разбилось и укололо нас в сердце стеклянной иглой.
– Сквозняк, – сказал я.
Анна пробормотала:
– Только б не хуже.
А может быть, мне показалось. Может, она ничего не сказала. Может, я сам слишком громко подумал.
Потом мы пошли в ресторан. Сидели за столиком, слушали ветер, смотрели на море и говорили совсем не о том. О том мы умело молчали.
– В Созополе ты не поплавал. Мне жаль.
– Будем считать, ты наплавалась за двоих.
– Не моя вина, что до твоего приезда погода стояла прекрасная.
– Как назло, – сказал я. – Это я не про вашу погоду. Это про новые плавки.
Море бузило. Время от времени нас настигали и брызги. По бокалу ползла угрюмая капля. Поддев ее языком, я испил свое море до дна.
– Ничего особенного. Даже вино тут вкуснее, чем море.
– Не злись.
– А вино тут вкуснее столового уксуса ровно в два раза. – Я лизнул склянку – проверить. – Ну не в два. В полтора.