Чтение онлайн

Она заказала еще белого вина, чуть подумав, украдкой вытащила из кармана еще таблетку успокоительного – и через два часа, когда решила перекусить в вагоне-ресторане, все вокруг было одето дымкой безразличия, мысли в голове вспыхивали неярко и мгновенно затухали. В зеркальном стекле на двери, соединяющей вагоны, она почти не узнала себя, хотя машинально поправила волосы и воротник.

За окном проносился скучный немецкий ландшафт.

Эсэмэс ушла, и Еве вдруг подумалось, что самые волнующие их объяснения, самая пульсирующая жизнь уже давно происходит в телефоне. Они могли бы сейчас, сию минуту, услышать друг друга – но вместо этого пишут, а если бы он сейчас позвонил – она бы сбросила звонок, и он это знает.

Напротив сидела пара, хорошо одетые мужчина и женщина лет пятидесяти, он – в костюме, в пиджаке «в елочку», она вся в черном, с открытой, еще не старой шеей, на которой выступающие вены были аккуратно прикрыты золотыми украшениями. Наверное, ездили из Мюнхена проведать сына, который живет в Берлине. А иногда она ездит одна – и тогда он звонит по заветному телефону. А иногда он ездит один – и свидание с сыном получается на удивление коротким, хотя он уезжает на целые сутки. А раз в год они вместе ездят в отпуск, на побережье, и она, сидя на террасе, смотрит на загорелых и наглых местных парней и думает, что она еще не такая старая, а он ей улыбается, но и ему тоже хотелось бы, чтобы она исчезла, а была бы рядом та, с заветного номера.

Эта эсэмэска была последней на долгое время. Потом они с Людвигом сидели в ресторане, она слушала его, изображая интерес, они поднялись в гостиничный номер, и Людвиг мягко, но настойчиво попросил ее смыть косметику и накраситься иначе. Она повиновалась с неохотой – напудрилась так, что лицо стало белым, алые губы нарисовала бантиком. Накладные ресницы он одобрил, а брови пришлось рисовать заново. Когда она вышла из ванной, Дедушка сидел на кровати – его сухое загорелое лицо в сумраке номера было серьезно, глаза будто утопали в черных провалах, морщины обозначились резко, будто высеченные. Впервые Ева немного оробела, подумав, что Людвиг этот не так уж безобиден. В это время, думала она, пока он берет ее за плечо, разворачивает, примеривается с наручниками – на мобильный будут приходить все новые эсэмэски Рафала. Так происходило всегда, когда она не отвечала, – он начинал спрашивать, ругаться, умолять. Слава богу, он быстро успокаивался – когда она все-таки отвечала. После всего, в душном номере мюнхенского «Хайятта», душном еще и от присутствия чужого человека, ворочающегося на кровати, Ева вспоминала вчерашний сон, хотела увидеть что-нибудь такое же, но снились какие-то лестницы, переходы, а один раз приснилась темная комната с черными, будто бархатными стенами. На стене висело зеркало, она смотрелась в него, и в руке была то ли расческа, то ли старый бритвенный нож, и она боялась пошевелиться, потому что знала, что за спиной вот-вот появится страшный человек с узкими глазами, одетый во все черное, – она знала это наверняка, хотя человек не появлялся. Иногда она просыпалась, ходила в туалет, проверяла телефон – эсэмэсок не было.

Та эсэмэска с пожеланием спокойной ночи была последней. Сообщение без ответа, будто протягиваешь руку и вместо другой, родной руки, хватаешь пустоту и темноту.

Ответа не было. Они с Людвигом завтракали, он рассказывал что-то о Швейцарии, а потом предложил, поскольку есть время, посетить замок Людвига Баварского, Линденхоф.

Подвешенный к потолку телевизор показывал головной офис немецких железных дорог, рельсы, нескончаемые толпы людей на перронах, и человек в плохом костюме и в очках, волнуясь, говорил о том, что руководство железных дорог не пойдет на повышение зарплат.

– Так что, посетим замок?

Ева согласилась машинально, кивком головы, хотя любила замки, а про этот – слышала. Последний король, сумасшедший гомосексуалист, в опасное время смены веков ничего не желавший знать о политике, занимавшийся чистым эстетством, – он строил замки. Строил, пока хватало денег у вконец разоренного королевства, и Линденхоф стал его лебединой песней.

Ева слушала все эти рассказы Людвига, которые пробивались в ее сознание, как сквозь вату. Эсэмэс не было.

Разговор с Дедушкой зашел о ее родственниках. Она рассказывала, что почти не поддерживает контактов ни с одним, а про друзей – просто что они есть. Ева замечала, что Дедушка интересовался ее жизнью, слушал внимательно, но старался явно этого интереса не показывать. Смутно припомнилось его лицо вчера, в вечернем свете – но сегодня он был добродушен, шутил, не наседал с расcпросами. Заказал такси, и они поехали к замку.

Огромный парк с тщательно спланированными подъемами и спусками, аллеями и прирученными кусочками леса был кулисой для замка Людвига Баварского – а сам замок создавал ощущение сцены в зрительном зале. Небольшой, он постепенно открывался, выходил из-за зеленых стен и с каждой новой точки смотрелся иначе – но все время удерживал внимание, не давал отвести глаз. Королевский тезка, Людвиг Вебер, неторопливо шел, опираясь на палку, Ева то и дело открывала сумку, проверяла там телефон – и поднимала глаза к замку, странному каменному магниту в этой зеленой стране. Внутри было мало места, роскошная лепнина, слишком много версальского барокко для миниатюрной постройки, рассчитанной на одного человека.

– Я слышал, он жил здесь совсем один, – рассказывал Людвиг, показывая палкой то туда, то сюда, – почти без прислуги. У него был даже столик, который сам себя накрывал и сам себя убирал, – шедевр механики тех времен.

Столик действительно был в одной из спален – и всюду зеркала, отражавшие сумасшедшего короля, а теперь показывавшие Еве ее взволнованное, усталое лицо и спокойное, словно вырезанное из дуба лицо Вебера. В свете люстр, имитировавшем свет свечей, тени иногда ложились причудливо – и в какой-то момент Еве как сквозь вату подумалось, что добродушность слетела с Дедушки и что из всех экскурсантов, которые отражались в зеркалах, он один, пожалуй, действительно мог бы жить в этом замке.

– По-моему, просто сумасшедший, – пожала плечами Ева, когда они оказались на улице. Ей очень понравились парки и барочная избыточность внутри замка, но стол, накрывающий сам себя, ее испугал. И еще ей не понравились глаза Людвига, отражавшиеся в зеркалах, – как они смотрели, отсутствующе, словно внутрь самих себя. Ева знала этот взгляд – те, кто смотрел так, обычно вынашивали какие-то дрянные фантазии. Выходит, Дедушка совсем не прост.

– Да, странный, – согласился Людвиг, все еще туманно глядя перед собой, – я слышал, там еще грот был. Пойдем посмотрим?

– Пойдем, – кивнула она. Они пошли молча, гигантская зеленая кулиса Людвигова безумия мягко шумела под ласковым ветром, убегала вдаль.

Рафал не отвечал, тревога в ней росла, умножалась на километры зелени, полей, дорог, рельсов, шпал и железнодорожных забастовок между Берлином и Мюнхеном.

У входа в грот набирали группу для экскурсии – одиночек туда не пускали. Людвиг с некоторой досадой остановился, оглядел туристов, нескольких мужчин в шортах и сандалиях, пару полноватых женщин в мешкоподобных юбках. Потом появился экскурсовод, женщина лет сорока в овальных очках, рыжеволосая и вся в веснушках – тип вечной студентки. Она сняла со входа перегораживающую цепочку, вошла в холодную внутренность грота, толпа экскурсантов двинулась за ней.

– Это искусственный грот, выстроенный по проекту самого Людвига, – послышался ее голос впереди, и низкие базальтовые своды пещеры отражали его, приносили в хвост группы, где плелись Вебер и Ева. – Сейчас здесь холодно, но существует система отопления. Грот начинали прогревать за два дня до приезда Людвига.

Впереди что-то сверкнуло, узкая пещера раздалась в стороны – и открылось подземное озеро, гладкое зеркало стоячей воды с направленными прямо на нее зеленоватыми прожекторами. Искусственные скалы окружали его стенами, опускались сводами, как потолок адского концертного зала, базальтовые колонны опускались сверху, и свет, отраженный водой, тускло на них играл. В центре озера мягко покачивалась на воде ладья с изогнутой фигурой на носу и кормовым веслом, приделанным к деревянному боку большим заржавевшим болтом.