Дороги товарищей
Шрифт:
Счастья не было, радости не было. Шла на земле война, уничтожала жизнь — и об этом забывать было нельзя.
ДОРОГИ ВОЙНЫ, ТЯЖЕЛЫ ВЫ, ГОРЬКИ!..
Мирные дороги остались позади, оглянешься, вглядишься — и все равно не видно: все застлано туманом. Они остались там — в мирной, неправдоподобной, сказочной дали.
Впервые в жизни Саше пришлось идти пешком по своей земле, но во вражеском тылу. Впереди немцы, сзади тоже немцы, вокруг немцы, немцы. Саша видел приземистые стальные танки с черно-белыми крестами на зеленой пятнистой и серой броне. Он видел короткоствольные и длинноствольные орудия; жерла их были повернуты на запад, а это значило, что движутся они на восток. Он видел большие, одетые броней машины — транспортеры, в которых сидели гитлеровцы в касках и весело скалили зубы.
Он видел самолеты — истребители и бомбардировщики: они пролетали над ним на восток и на север и несли в когтях смерть советским людям…
Он видел на опушках леса окопы, залитые водой, блиндажи, раздавленные немецкими танками. Много этих танков оставалось на месте бесформенными обожженными грудами металла, но еще больше, очевидно, двигалось дальше, чтобы снова атаковать наших бойцов на новых рубежах.
Саша не раз проходил через эти горькие, отравленные ядом гниения, закопченные, пропитанные машинным маслом и кровью, взятые немцами после ожесточенных боев рубежи. Трудно было идти через них. Трудно было видеть неподвижные, вспухшие от жары тела, лопнувшие гимнастерки, чуть не лопающиеся сапоги и обмотки. Смерть жестоко обезобразила лица павших, но павшие-то ведь были свои, советские…
Здесь, на местах недавних жарких боев, еще не собрано было оружие — винтовки, пушки без прицелов и даже танки. Почти все оружие было разбито, исковеркано, и лишь кое-где попадались исправные винтовки.
Но Саша видел, не легко удалось врагу парализовать силу этого оружия. Рядом с советскими танками стояли и гитлеровские, тоже пробитые снарядами.
Саша мог бы вооружиться до зубов, но он взял — и то после раздумья — лишь один пистолет. Это был пистолет «ТТ». Саша хорошо знал, как с ним обращаться. Он решил, что, если его вдруг обыщут, он скажет, что подобрал оружие для интереса.
Саша видел и другую — совсем не военную — смерть. Один раз утром он вышел на околицу какого-то села и вдруг отшатнулся и повернул назад, ощущая в кармане грозный груз пистолета: между двух берез была сооружена виселица, а на ее перекладине висело трое босых, с завязанными назад руками, и была среди них женщина, совсем без одежды.
Грозный груз пистолета оттягивал карман. Саша мечтал, что где-нибудь на лесной дороге перережет ему путь грузовик, набитый гитлеровцами, и тогда он разрядит свой пистолет. Но счастливого случая все не представлялось.
На пятый день Саша подошел к Барсучьей горе, к ее западному крутому склону, опоясанному шоссейной дорогой. Он вышел из елового леса, мрачного, черного с синевой, и увидел осинник на ржавом болоте, а над ним уходящий вверх горбыль горы с одинокой корявой сосной на вершине.
Саша знал здесь тайные тропы. Он миновал болото, заметно подсохшее, отощавшее к осени, и стал взбираться на гору, к сосне. Оттуда открывался ему весь Чесменск, еще слегка дымный от многих потухших, но еще не прекративших источать синие испарения пожаров. По дороге с юго-запада вливались в город войска. Это была та же, знакомая Саше, черная лента техники, которая проползала мимо Валдайского монастыря.
Саша сел у подножия сосны и заметил, что и здесь шел бой. Весь южный склон горы был изрыт не очень крупными, но частыми воронками; ниже видны были остатки окопов.
Саша долго сидел возле сосны. Ему казалось, что он тоже виноват в несчастье народов, он кому-то не сказал что-то важное, кого-то не предупредил, что-то не сделал. Он тоже виноват! И вина эта ляжет на него. Тысяча километров, пройденных фашистами по советской земле, сотни городов и тысячи сел, захваченных ими хотя и во временное, но жесточайшее, бесчеловечное пользование, — вот она, вина!
Саша судил самого себя, один, на горе, под покровом спускающейся ночи, Саша беспощадно судил самого себя.
Саша, Саша! В тот трудный год не ты один бился грудью о родную землю. Не только тебе казалось, что за всю страну, попавшую в беду, один ты в ответе. Мы все тогда испили до дна горькую чашу стыда и скорби. В лесной глухомани, в примятой танками ржи, по мокрым степным балкам, на пепелищах сожженных дотла деревень — сколько нас, таких, как ты, страдало в черные дни отступления! Мы судили, как мы безжалостно судили себя! И мы были правы.
Ты тоже прав, Саша, хотя ни разу не бежал с поля боя, не оставлял городов, не покидал сел, в которых жили только старики, женщины и дети, ты не оставлял ничего, и все-таки ты оставил вместе со всеми нечто бесценное — родную землю, советскую, свою землю!
Саша лег под сосной и лежал долго и тихо.
В сумерках он спустился к Чесме, снял свою незавидную одежонку, соорудил из нее на голове что-то вроде чалмы и поплыл на другой берег.
Вода освежила его тело, охладила пылающую голову. Выйдя на берег, Саша почувствовал, что ужасно устал. Никогда еще за эти дни он не уставал так. Он пошел по берегу к железнодорожному поселку, надеясь найти какую-нибудь подходящую дыру для ночлега. Дорогу ему преградила металлическая труба. Откуда она здесь взялась, Саше было все равно. Он залез в нее и мгновенно уснул.
СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ
Прижавшись щекой к ржавому, пахнущему керосином металлу, Саша услышал знакомые, сразу перенесшие его в мирные дни звуки. «Кукушка, что ли?» — подумал он, приподнявшись и глядя вдоль трубы — туда, где в резко очерченном круге тихо шевелилась зеленая листва и зыбко дрожали и искрились сочные блики света. Внезапно из самой глубины сердца поднялось детское назойливое желание.
— Кукушка, кукушка, сколько лет мне осталось жить? — чуть слышно прошептал Саша.
— Ку-ку! — ответила кукушка и замолчала.
«Мало, — он усмехнулся, — всего один год. Или в теперешнее время, может быть, много?»
Нужно было вылезать на волю, под солнце, и Саша полез в трубе на коленях, задевая затылком за шершавый верх. Он высунул наружу голову и, прислушавшись, вылез, встал во весь рост…
Слева была невысокая насыпь железнодорожного полотна, за нею виднелись крыши домиков железнодорожного поселка. Справа, почти вплотную к насыпи подступал сосновый бор. В светлой глубине его на ярко-бронзовых стволах сосен и на бурой, лишенной растительности земле играло солнце. Где-то тихо, методично поскрипывало сухостойное дерево. По небу, как и вчера, плыли, громоздились друг на дружку мягкие и белые, как свежий снег, облака. В зеленых, еще не тронутых предосенней желтизной кустах посвистывали птицы. Иногда подувал холодящий тело ветерок, и тогда листва рябила и колыхалась с веселым шелестящим звуком. Разлитая вокруг тишина, которую скрип сухой осины, свист птиц и шелест листьев не нарушали, а, наоборот, подчеркивали, была совершенно мирная, спокойная, в ней не чудилось ничего страшного, зловещего. Это была обыкновенная, даже приятная тишина с блеском и запахом совершенно обычного солнечного утра. Но Саша-то знал настоящую цену этой тишине!