Чтение онлайн

— Можно начинать, товарищ начальник? — спрашивает Вадим, подходя ко мне с планом раскопа и неприметно подмигивая.

— А ну, кто ко мне? — кричит Саша.

Вот оно, началось! От последнего шурфа, в котором две недели назад мы нашли скребок, теперь к реке пущена широкая четырёхметровая траншея. Ещё через двадцать метров она сомкнётся со старым раскопом. Я не рассчитываю, что здесь будет что-то уж очень интересное, здесь всего лишь край поселения. Но, во-первых, его всё равно надо исследовать, а во-вторых, это место я выбрал для начала специально: культурный слой здесь невелик, находок будет мало, нет опасности, что неопытные ребята разрушат что-либо ценное. А когда они закончат этот раскоп, то появятся и опыт, и сноровка, и знания…

Неожиданно резкий и протяжный гудок за спиной оглушает. Я оборачиваюсь. Павел, подъехавший к станции на своём мотовозе, радостно скалит зубы, высунувшись из окна. Синяк его почти не виден…

Дерево

И сучья бились за окном,

И дождь стучал по крышам.

И был угрюмый старый дом

Смятением колышим.

И словно птицы были сны,

Гонимые ветрами:

Сквозь запах влаги и весны

Травмировали память…

Казалось, дерево, как друг,

Протягивает руки

И охватил его испуг

Предчувствием разлуки.

Он что-то видел, что-то знал,

Стучал всю ночь в окно мне,

Как бы на помощь призывал,

Пытался мне напомнить…

Но я не вспомнил и не встал,

И дождь стучал по крышам,

И старый дом во тьме молчал,

Предчувствием колышим.

А утром, сна порвавши круг,

Я увидал в сплетенье

Израненных, корявых рук —

Немое осужденье!

Археолог идёт сверху, в глубь времени, в глубь земли. История предстаёт перед ним фильмом, пущенным наоборот. Только достигнув материка, он может остановиться, осмотреться и, помня о том, что промелькнуло перед ним, начать мысленно восстанавливать прошедшее.

Материк — это основа, на которую не простиралась деятельность человека; над ней накапливалось веками то, что является целью археологических раскопок.

Парадокс археологии в том, что исследовать прошлое можно, только предварительно разрушив его. Раскопки — это разрушение, разрушение необратимое. И лишь от методики раскопок зависит полнота изучения памятника, а стало быть, посильное сохранение его в виде коллекций, чертежей, фотографий, рисунков, планов. План позволяет видеть, как в пределах каждого квадрата — четырёх метров — располагались предметы. Но они лежат на разной глубине, а на одном и том же памятнике могут быть разновремённые вещи. Поэтому толщу культурного слоя делят на горизонты, по десять сантиметров каждый.

С каждого квадрата и каждого горизонта находки заворачиваются в отдельный пакет. Потом, если все пакеты расположить по порядку, можно восстановить условия залегания каждого предмета.

Сейчас мы кончаем пробный раскоп.

На дюнах дёрна нет: мхи, вереск, прослойка перегноя — всё не более десяти сантиметров. Затем идёт подзол — белый, будто смешанный с золой песок. Но это ещё не культурный слой. Жёлтый песок с разводами от солей железа, с белыми пятнами проникающего сверху подзола лежит ниже. В нём чернеют угольки, встречаются отщепы кремня, керамика. При зачистке проступают тёмные пятна — следы истлевших корней, когда-то врытых в песок столбов, остатки очагов с золой и углями.

Пятна — самое важное, что здесь есть.

Цвет и структура почвы выдают те изменения, которые происходили на этом месте в древности. Разбирая пятно, изучая форму ямы, задаёшь себе вопрос: зачем она была выкопана? Чем выкопана? Как связывается с другими ямами и пятнами? Вот хотя бы эта цепочка небольших тёмных пятен, протянувшихся наискосок из одного угла раскопа в другой…

Пока остальные ребята снимают верхний слой с нового раскопа, я поставил разбирать эти пятна Игоря и Олю — двух своих новых помощников, которых отметил ещё в первый же день работы. Если остальные, насколько я понял, смотрят на раскопки как на что-то временное, лишь ненамного отдалившее летнее безделье, то эти двое хотят работать у меня всё лето. Что ж, надо попытаться подготовить их так, чтобы они заменили на раскопе Вадима и Сашу. Застенчивый и старательный Игорь, напоминающий мне чем-то Володю Карцева, робеет в неожиданной для него роли начальника. Он краснеет, понижает голос до шёпота, когда переспрашивает соклассницу о находке, и мне часто приходится вмешиваться, чтобы утвердить его авторитет.

Ольга — полная его противоположность. Волевая, с острым как бритва язычком разбойная девчонка в россыпи мелких веснушек приняла из моих рук папку с планами как должное. Она умела командовать и не смущалась шуточек, которые отпускали по её адресу глазевшие на раскопки мотористы. Сама она была из Мшарова, но, чтобы не ездить каждый день взад-вперёд, жила на квартире при школе и пользовалась своей самостоятельностью, как хотела.

Ольга — полная его противоположность. Волевая, с острым, как бритва, язычком, в россыпи мелких веснушек, она приняла из моих рук папку с планами как должное. Она умеет командовать и не смущается шуточек, которые отпускают по её адресу глазеющие на раскопки мотористы. Очень хорошо! По крайней мере Саша с Вадимом могут пока снимать общий план поселения…

Так что получилось у ребят с пятнами? Каждое из них теперь, когда красными садовыми совками выбран заполнявший их серый песок с угольками и золой, превратилось в неглубокую цилиндрическую ямку, отстоящую одна от другой на полметра. Изгородь? Что она отгораживала — дом, загон? Но раскоп мы здесь расширить не можем: с одной стороны его ограничивает большая старая канава, с другой — насыпь узкоколейки. Может быть, это даже следы от дома: чуть поодаль мы нашли большую очажную яму, наполненную углями…

Как это всегда обидно! Вот, кажется, уже нашёл тропку, идёшь вдоль изгороди, сейчас свернёшь за угол, в лицо тебе пахнет дымом костра минувших времён… но ничего этого нет, потому что цепочка пятен обрывается и остаётся в плане раскопа ещё одним штрихом, который, может быть, никогда не найдёт себе места на общей картине.

Который уже год приглядываюсь я к Роману, пытаясь понять: что движет этим человеком? Страсть к деньгам? Алчность? Самолюбие? Неведомый мне червь самоутверждения в этом мире? Просто, как говорят, «тяжёлый характер»? Мысленно я сравниваю его с соседями, братом, живущим через дом от него, пытаюсь найти то самое зерно, из которого вырос его… эгоизм? Нет, не ложится к нему это слово! Расчётливость? И не только она. Иначе откуда бы взяться той тирании — иначе не назовёшь! — с которой он распоряжается в доме, от которой страдают и Прасковья Васильевна, и дети.

Сложен он? Да ведь кто из нас, если покопать поглубже, не сложен? Простых людей нет, это мы их пытаемся упростить, чтобы найти для себя точки опоры в сложном и многомерном окружающем нас мире…

Нет, в основе этого незаурядного человека лежит что-то другое, к чему я пытался подобраться ощупью, поминутно открывая, казалось бы, противоположные качества, привлекающие и отталкивающие поочерёдно. И человек Роман действительно не рядовой. Сват его, Пётр Корин, куда мельче, слабее, сиюминутнее, чем этот худой жилистый мужик, упорный в своём ненасытном труде, в алчной жажде тяжёлой, непрестанной работы, лишь бы она была с отдачей, с прицелом, принесла результаты — пусть даже через годы.