Чтение онлайн

В Бога Бродецки не верил — бывает, не каждому ведь дано. К собственному недостатку он относился с пониманием, но и людей, свято верящих в Творца, он понимал тоже. Единственное, чего Бродецки не понимал и не хотел принять — это неожиданные и не столь уж редкие случаи, когда взрослый уже оле хадаш ми Русия обращался к Богу со рвением, казавшимся Донату подозрительным. Он не любил людей, старавшихся быть святее Папы римского. Фигурально, конечно же, не при иудеях, будь сказано. Именно поэтому после трех минут общения Бродецки проникся к Ронинсону чувством неприязни. Вовсе не черная шляпа и прочие атрибуты религиозности были тому причиной, а исключительно факты из биографии посетителя.

— Честно говоря, — сказал Донат, — я не очень понял, что вы предлагаете.

— Закрыть институт, ибо он неугоден Творцу.

— Чтобы поставить точки над i, скажу, что я недостаточно компетентен и не могу принимать такое решение. А начальства сейчас нет. Но я, исключительно в познавательных целях, хотел бы знать, почему, скажем, завод по сборке атомных бомб Творцу угоден, а наш, сугубо мирный, институт необходимо принести в жертву.

— Не нужно иронизировать, — обиделся Ронинсон. — Неужели вы не понимаете, что все ваши альтернативные миры не имеют к реальности, созданной Творцом, никакого отношения?

— Объясните, — предложил Бродецки и поглядел на часы: до обеда было еще сорок минут, посетителей сегодня не густо, почему бы и не послушать этого Ронинсона? В конце концов, разве не входит в его, Доната, обязанности предоставлять в распоряжение посетителей Института кабину для погружения в альтернативный мир и присутствовать при этом, чтобы снимать объективные показатели и остановить сеанс в случае опасности для здоровья? И если Ронинсон желает провести отведенные ему по программе полчаса не в кабине перемещений, а в холле под пальмой, то это его личное дело, не так ли?

В сущности, аргумент Ронинсона был прозрачно ясен. В Торе сказано, что Творец избрал народ свой и дал ему землю Израиля в вечное пользование. Один народ. Одну землю. Творец выбрал сам и не оставил людям альтернатив. Так?

— Так, — сказал Бродецки, вовсе не желавший опровергать волю Господню, но уже понявший, куда клонит посетитель.

— Теория Штейнберга утверждает, — продолжал Ронинсон, — что в мире во все времена осуществлялись обе альтернативы: и та, что выбрали вы, и та, что вы не выбрали. Значит ли это, что выбор Моше — войти в землю Израиля,

— не единственный? И что в мире реально существует иная возможность — когда народ не послушался Моше и не вошел в землю Ханаанскую? И даже возможность, когда сам Моше отказался от своего выбора, нарушив волю Творца? И больше того: каждый из людей, осуществляя выбор, создает во Вселенной, как вы утверждаете, альтернативный мир, и в этом мире — свой Израиль? И в бесконечности альтернативных миров, созданных во Вселенной со времен Авраама, существует бесконечное число Израилей? Все это просто нелепо! Ибо создавать миры может только Он, а множество Израилей даже помыслить нельзя, поскольку Творец дал нам землю эту в единственном числе!

Подумав, Бродецки вынужден был признать, что противоречие действительно существует. А что он мог делать? Отнекиваться, утверждать, что не понял аргументацию? Донат был честным человеком и признал: если прав Ронинсон, то все, что происходит в Институте Штейнберга суть не более чем галлюцинации, что, кстати, тоже противно воле Творца. Короче говоря — либо Творец, либо наука, обычное дело.

— Я даже и не знаю, что вам предложить, — пробормотал Бродецки. — Даже если вы сами прошвырнетесь по вашим альтернативным реальностям, то, вернувшись, будете утверждать, что это всего лишь галлюцинации…

— Безусловно, — твердо сказал Ронинсон.

— Боюсь, что наши позиции полярны, и общего языка нам не найти.

— Поэтому я и требую закрытия Института, — кивнул Ронинсон, — многое можно простить людям, не соблюдающим мицвот, но когда они начинают тиражировать землю Израиля…

Бродецки встал. Ему казалось, что разговор окончен. Аргументы посетителя были ясны и любопытны, к общему знаменателю прийти не удалось, значит — до встречи в лучшем из миров. Ронинсон встал тоже.

— Есть лишь один способ доказать вам, что вы неправы, — сказал он.

— Какой? — рассеянно спросил Донат, мысленно уже видевший себя в кафетерии. Потом он неоднократно проклинал себя за этот вопрос, сорвавшийся чисто механически — у него вовсе не было желания продолжать диалог.

— Предположим, что ваш Штейнберг не ошибся. Предположим, что в мироздании, каким его задумал Творец, реально осуществляются все возможные альтернативы. Как совместить это с совершенно очевидным фактом, что земля Израиля одна, и никакой альтернативы у нее нет?

Ронинсон повторял этот вопрос уже четвертый раз. Они сидели в институтском кафетерии, здесь было прохладно, однако, на странного посетителя все оборачивались.

— Я думаю, что никак это не совместить, — также в четвертый раз отвечал Бродецки. — Поймите, Михаил, вот я вам рисую… Видите, эта линия

— наш мир. Вот в этой точке вы принимаете какое-то решение. Скажем, заказать или не заказать кофе. Заказать? Хорошо. Гверет, од паамаим кафе, бэсэдэр? Ну вот, решение принято, и линия раздвоилась. Вот на этой линии мы с вами и с кофе. А вот на этой — мы с вами, но без кофе. На обеих линиях мы с вами, и на обеих, естественно, Израиль. Но это уже разные миры, и развиваться они теперь будут по-разному. Как же в двух разных мирах может быть один и тот же Израиль? Да, отличия могут оказаться пренебрежимо малыми, но они есть. Как вы не хотите понять?

— Я понимаю. Понять не хотите вы. Что бы вы ни рисовали, какое это имеет значение по сравнению с тем, что Творец дал нам одну землю и один раз?

— О Господи…

— Минутку, — сказал Ронинсон. — Я знаю, как нам решить этот спор. Все очень просто. Допустим, я хочу уничтожить эту землю. Мою землю — Израиль. Я делаю это. Значит, образуются две линии — по-вашему. На одной Израиль есть, на другой его нет. Если это так, то правы вы. Но поскольку этого просто не может быть, то такой опыт безусловно докажет, что весь ваш Институт — чепуха.