Чтение онлайн

Квинси попытался протиснуться в первые ряды, но людской поток оттеснил его к памятнику Эмилю Ожье, французскому драматургу. Нисколько не смутившись, он вскарабкался на пьедестал, чтобы лучше все рассмотреть.

По кольцу вокруг памятника катило авто, «бенц-турер». Разгоняя гудками толпу, оно подъехало к театру. Квинси взобрался повыше. Перед самыми ступенями машина остановилась, из нее вышел водитель и открыл для пассажира дверцу. Два года так или иначе отдав актерскому ремеслу, Квинси твердо уяснил, что еще со времен Шекспира эта профессия считалась подходящей лишь для грешников, пьяниц, шлюх и проходимцев всех мастей. Но вот теперь перед ним стоял актер, к которому относились как к королевской персоне — казалось, вся Франция собралась поглазеть на его приезд.

Из авто вышел энергичный молодой румын и встал на подножке. По смоляным волосам и точеным чертам лица, виденным на фотографии в «Ле Темп», Квинси признал Басараба. На актере была мантия вроде той, что носил принц Эдуард, только из выкрашенной в багровый цвет кожи — нездоровая роскошь для обычного актера. На ступенях портика уже поджидали репортеры с фотоаппаратами на деревянных ножках, готовые запечатлеть первые моменты прибытия Басараба. Когда он с улыбкой повернулся к ним, чередой молний вспыхнул осветительный порошок. Через мгновение Басараб сошел с подножки и с широко раскинутыми руками двинулся через толпу, позволяя восхищенной публике до себя дотронуться. Квинси расхохотался, когда какая-то женщина упала в обморок, прикоснувшись к локтю актера. Ах, если бы и он встречал у публики такую реакцию!

На верхней ступени возвышалась тучная фигура Андре Антуана, главного режиссера «Одеона», явившегося, чтобы лично поприветствовать «звезду». Возле него какой-то человек вертел ручку киносъемочного аппарата. Румын взошел по ступеням и обменялся с режиссером рукопожатием. В соседстве с изящными чертами Басараба приятное лицо Антуана казалось точкой, ютящейся на большой круглой голове. Толпа принялась выкрикивать имя Басараба. Неожиданно для себя, захваченный общим неистовым порывом, Квинси присоединил свой голос к другим:

— Басараб! Басараб! Басараб!

Неудивительно, что перед ним преклоняются, подумал Квинси. Благоговение толпы передалось даже ему. Басараб пока не произнес и одного слова, но все эти люди были в его власти. Как же величаво он должен смотреться на сцене! Ему по силам вдохнуть в слова Шекспира кипучую жизнь.

Басараб обернулся к Антуану, и оба мужчины исчезли в здании. Толпа не торопилась рассеиваться, словно ожидая выхода на бис. Из дверей театра возник какой-то коротышка и объявил, что касса будет работать до поздней ночи, чтобы все желающие могли купить билеты на одно из представлений «Ричарда III».

Люди ринулись к дверям, и толпа превратилась в стадо. Настроение Квинси тут же упало. Ему безумно хотелось посмотреть на Басараба, но за душой не было ни единого лишнего франка. Денег, которые выделял ему отец, еле-еле хватало на текущие расходы — по замыслу Джонатана Харкера, это должно было удержать Квинси от «легкомысленных» трат. Вот досада! Ну что за жизнь без театра?

Квинси пересчитал монетки, вырученные за сегодняшнее представление. Он еще молод и потому готов рискнуть — даже если придется залезть в суточные и потратить все до последнего франка, даже зная, что за этим неизбежно последует отцовский гнев. Завтра вечером он во что бы то ни стало посетит первое выступление Басараба в театре «Одеон».

Однажды Сьюард уже пересекал эти воды — тридцать лет назад и при свете дня. Сейчас, проделав на телеге путешествие из Марселя в Антиб и «позаимствовав» там лодку, он входил в гавань Виллефранш-сюр-мер.

Нужно было как можно скорее попасть в Париж. Даже если бы денег на билет и хватало, поезд отбывал из Марселя в десять утра и прибывал в столицу лишь в одиннадцать вечера. Ему же во что бы то ни стало требовалось добраться до театра «Одеон» не позднее восьми.

Привязав лодку, он неверной походкой двинулся по деревянному причалу; ноги не сразу приноровились к отсутствию качки. При виде старинной больницы, Лазарета, лицо Сьюарда прояснилось. Давным-давно, молодым, идеалистически настроенным врачом ему довелось участвовать здесь в исследованиях, финансированных французским правительством — бок о бок с такими светилами науки, как Чарльз Дарвин. Тогда ученые задались целью найти соответствие между поведением животных — шимпанзе, крыс и мышей — и людей, надеясь тем самым еще больше укрепить позиции эволюционной теории Дарвина. Сьюарда невероятно увлекли те один-два процента подопытных животных, действия которых подпадали под категорию аномальных. Что лежит в основе аномалий? Можно ли исправить аномальное поведение? Сьюард улыбнулся, припомнив, как прогуливался вместе с другими учеными по берегу моря, как они тогда спорили, как ставили под вопрос архаические взгляды церкви с ее креационизмом. [13] Исследования приобрели столь противоречивый характер, что в конечном счете правительство решило свернуть работу, а здание отдать под океаническую лабораторию. Чтобы избежать протестов, всем ученым выделили денежные компенсации. На эти средства Сьюард и приобрел психиатрическую клинику в Уитби.

Доктор поднимался на холм, пролегавший к гавани. Обозревая очертания приморского городка, едва ли изменившиеся за все эти годы, он вспоминал о революционных изысканиях, которые проводил в случае P.M. Ренфилда. Сьюард поставил этому больному редкий психиатрический диагноз — зоофагию, или «пожирание живого». Всю сознательную взрослую жизнь мистер Ренфилд считался «нормальным» человеком, что делало его идеальным объектом для исследований.

— Ренфилд, — пробормотал доктор. Сколько надежд всколыхнулось в его душе, когда Ренфилда поместили в лечебницу Уитби. Из многообещающего адвоката этот больной деградировал до маньяка, пожирающего насекомых и несущего бессвязный бред. Излечив Ренфилда, Сьюард доказал бы, что умственный недуг был заболеванием, а не наследственным состоянием; это открытие, в свою очередь, подтвердило бы юношеские теории доктора и еще больше укрепило бы догадку Дарвина, что все млекопитающие произошли от общего предка. Увы, бедняге Ренфилду — злополучной пешке, преждевременно исчезнувшей с игровой доски, — суждено было стать лишь очередным пополнением в долгой череде неудач доктора Сьюарда.

Недалеко от гавани жил старинный друг Сьюарда, Анри Сейме, с которым он познакомился на излете столетия, только что лишившись всего — лечебницы, врачебной практики, семьи. В последний раз их пути пересеклись четыре года назад, близ города Ле-Ман, где свершилось невероятное историческое событие: братья Райт с успехом продемонстрировали Европе летающую машину. В общей сложности все полеты продлились не более двух минут, но с них началась новая эпоха. Сьюарду оставалось лишь изумленно качать головой, пока мир вокруг него стремительно менялся. Возможно, местная железнодорожная система уже порядком устарела, но в гонку за небо французы вкладывались сполна.

На доктора навалилась усталость, вызванная нехваткой наркотика, напомнили о себе ушибы и порезы, полученные от неудачного падения с крыши виллы. Собравшись с силами, он поборол искушение употребить новую дозу: в предстоящей битве ему потребуется вся живость ума.

С вершины холма ему открылось знакомое зрелище — ферма Анри, притулившаяся к предгорьям Альп. Место, где когда-то располагался пышный виноградник, теперь было распахано под взлетно-посадочную полосу. В амбаре вместо скота разместились аэропланы и мастерская. Флюгер на крыше амбара заменила радиотелеграфная вышка.