Чтение онлайн

Здесь же Гонщик впервые познакомился с оружием. Поздно вечером мужчины собирались вместе и выезжали в пустыню, чтобы попрактиковаться в стрельбе по мишеням. Понятия «попрактиковаться» и «по мишеням» были довольно условны. Выпив банок по шесть пива и хлебнув «Бьюкенена», они начинали палить во все, что попадалось на глаза. И все же, несмотря на кажущуюся беспечность при стрельбе, к оружию все относились предельно серьезно. У них Гонщик научился уважать эти маленькие «механизмы смерти», чистить и пристреливать их, понимать, чем те или иные лучше других, видеть все их особенности, преимущества и недостатки.

Кое-кто из молодежи предпочитал иные занятия — ножи, бокс, боевые искусства. Гонщик, умеющий внимательно наблюдать и быстро учиться, перенял кое-какие навыки, подобно тому, как годы спустя перенимал на съемках приемы каскадеров и бойцов.

Он разделался с Нино в понедельник, в шесть утра. Прогноз погоды обещал, что столбик термометра взберется до отметки 82 градуса по Фаренгейту, а с востока придет легкая облачность; имелась также вероятность небольшого дождя ближе к концу недели. Облаченный в шлепанцы и халат из тонкого жатого ситца, Исайя Паолоцци подошел к входной двери своего дома в Брентвуде, чтобы забрать брошенный почтальоном на крыльцо утренний выпуск «Лос-Анджелес таймс» и включить полив газонов. И ничего, если каждая струйка воды у кого-нибудь да украдена, — ведь иначе не превратить пустыню в чудесные зеленые луга.

И что такого, если вся жизнь Нино украдена у других?

Когда Нино склонился за газетой, Гонщик вышел из ниши у входа. Там, обернувшись, его и увидел Нино.

Глаза в глаза — ни один не моргнул.

— Вы ко мне? Мы знакомы?

— Мы как-то беседовали, — отозвался Гонщик.

— Правда? А о чем мы беседовали?

— О важных предметах. Например, о том, что, когда человек заключает сделку, он принимает на себя обязательства.

— Не припомню.

Пуля попала Нино между глаз; он зашатался, упал на приоткрытую входную дверь; та распахнулась. С одной ноги слетел шлепанец; точно жирные синие змеи, вздувались варикозные вены. Ногти у Нино были как фанера.

Откуда-то из глубины дома по радио сообщали о пробках на дорогах.

Гонщик поставил на грудь Нино коробку — большая «пепперони», с двойным сыром, без анчоусов.

Пицца пахла восхитительно, чего никак нельзя было сказать о Нино.

Здесь все осталось таким же, как он помнил.

В мире есть подобные места, такие уголки, думал он, которые не затрагивают перемены. Тихие заводи.

Удивительно.

Мистер Смит, решил Гонщик, опять на работе, а миссис Смит на одном из своих бесконечных собраний: в церкви, в школьной администрации, в местных благотворительных обществах.

Он остановился перед входом.

Соседи наверняка выглядывают в окна, раздвигают жалюзи, гадая, что могло привести хозяина классического «шевроле-корвет-стингрей» к Смитам.

Все они видели, как из машины вышел молодой человек, взял с пассажирского сиденья новую корзину для перевозки кошек и довольно потрепанную спортивную сумку, поставил и то и другое на пороге. Соседи видели, как он, секунду помедлив, открыл дверь, зашел внутрь с корзиной и сумкой, почти сразу же вышел и направился по дорожке обратно к машине, сел в свой «корвет» и укатил.

Гонщик отлично помнил, как обстояли здесь дела: каждый лез не в свое дело, не существовало никаких секретов, все до единого полагали, что только их жизнь — стоящая, а у всех прочих — никуда не годится.

Рядом с корзиной и спортивной сумкой он оставил записку.

Должно быть, отцу приходилось несладко. Гонщик, конечно, помнил немногое, но даже тогда, будучи ребенком, малознакомым с миром, он знал, что у них в доме не все ладно. Мать подавала на стол вареные яйца; открывала банки сардин; делала бутерброды с луком и майонезом. Одно время она помешалась на тараканах. Стоило ей заметить что-то ползающее, тотчас накрывала его стаканом и ждала, пока бедняга сдохнет. А потом (по словам отца) «запала» на паука. Тот сплел паутину в углу крошечной ванной комнаты, куда мать отправлялась каждое утро — подвести глаза и припудрить нос. Она руками ловила мух и бросала их пауку; по ночам выходила из дому, охотилась на кузнечиков и мотыльков и приносила их в ванную. Возвращаясь домой, перво-наперво проверяла, как поживает Фред. Да, у паука было имя.

В те редкие моменты, когда она разговаривала с сыном, она называла его просто «малыш». «Помочь с уроками, малыш?», «Нужна новая одежда, малыш?», «Возьмем на ужин вот эти маленькие баночки сардин, малыш, и крекеры?»

И прежде редко спускавшаяся с небес на землю, мать постепенно воспаряла все выше и выше. Наконец Гонщик догадался, что это не парение над миром, а какое-то побочное существование — не над миром, а, скорее, за его пределами. Немного сбоку.

А потом — тот вечер. Отец, истекающий кровью в тарелку, стоявшую перед ним на столе. У Гонщика в руке — бутерброд. Мать, аккуратно убирающая нож в ящик. Совершенно спокойная.

«Прости меня, сынок».

Неужели это правдивое воспоминание? И если так, почему это вспомнилось лишь теперь? Неужели мать в самом деле такое сказала?

Игра воображения? Капризы памяти? Какая разница. Лишь бы не забыть.

Пожалуйста!

«Наверное, я только сделала твою жизнь труднее, а хотела другого… Все так запуталось!»

— Я в порядке. А что будет с тобой, мама?

«Со мной все уже стало и теперь ничего не будет. Пройдет время, и ты поймешь».

Скорее всего, он это вообразил. Только теперь ему очень хочется сказать ей, что вот, время прошло, а он так ничего и не понял. И не поймет.