Чтение онлайн

— Причина где-то в нас самих, — размышляла Иоанна, — Мы сами выбираем холод, тление или ОГОНЬ.

Сыновство — это ответная любовь к Отцу. Сынам в Лужине не будут завидовать, их будут баловать, оберегать и всё им прощать, как детям, которые в тот вечер с визгом носились по дорожкам, рвали зелёный крыжовник, и никто их не останавливал.

Варя первая пошла в атаку и сказала, что следовало бы предложить Яне переночевать, но Яна сама видит, сколько понаехало народу, спать будут буквально вповалку на веранде и в беседке на раскладушках и в спальных мешках, которые почти у всех привезены ещё в начале лета и хранятся от приезда до приезда в чулане под лестницей. Яна ответила, что пусть хозяева не беспокоятся, она отлично переночует в машине. Тут Варя окончательно перепугается и скажет, что нет, зачем же, раз такое дело, она поговорит с дядей Женей, владельцем дачи. На его половине свободная мансарда, и Варя надеется, что он не будет возражать.

Видимо, Варя вообразила, как Ганя ночью, когда все спят в своих мешках, крадётся к машине Яны с нехорошими намерениями. Яна уже знает, что Ганя специально ездил в Лавру к своему духовному отцу за разрешением на встречу с ней, а Глеб, варин муж, уверенный в отказе, был потрясён таким либерализмом. И, не имея права осуждать духовное лицо, устроит головомойку Варе. Ну и порядочки, почище партбюро!

Неужели они не понимают, что Иоанна скорее умрёт, чем встанет у Гани на пути? Что его путь так же свят для неё, как и для него.

Вернулась Варя и сказала, что дядя Женя не только не возражает насчёт мансарды, но и оказался поклонником их телесериала, который регулярно смотрит по ящику, так что им будет о чём поговорить. Она сообщила это не без иронии, но Иоанне было на её иронию плевать — теперь у них с Ганей был целый день в запасе!

После общего чая с вареньем и ржаными сухариками Глеб увёл Ганю в мастерскую — отдельный флигель в глубине участка, спал Ганя тоже там. А Яна пошла знакомиться с дядей Женей, о котором она уже знала от Гани, что он младший сын священника, отпрыска древнего и знатного рода, который Ганя по конспиративным соображениям не назвал. Принявшего сан незадолго до революции, репрессированного в конце двадцатых, потом ссылка, долгожданное разрешение на сельский приход, оккупация… После войны — возвращение в Москву и даже орден — за то, что в церковном подвале скрывались в течение нескольких месяцев коммунисты, раненые, евреи — все, кому грозила опасность. Двух сыновей /Глебова отца и дядю Женю/ он воспитал в лояльности к советской власти и искренне исповедывал свой особый «христианский коммунизм» как земное устроение бытия.

Отец Глеба, иконописец и реставратор, умер рано, благословив сына продолжить своё дело, а дядя Женя, которого образованная матушка обучила нескольким языкам, пошёл по сугубо мирской стезе — преподавал в школе, давал частные уроки, делал переводы в научном издательстве. Скопив деньги, осуществил давнюю мечту — купил дом в Подмосковье, чтобы дружно, всей семьей трудиться на земле… Но дружно не получилось — семья у дяди Жени, хоть и многочисленная /дети с мужьями, жёнами и внуками/ была, по выражению Вари, «бесноватая». И в городе у них старику не было покоя, а на даче и вовсе непрерывные склоки — из-за комнат, грядок, кто где вскопал и кто сколько сорвал… Ещё пока была жива хозяйка, держалось кое-как, а после — чуть не драки. Тут племянник и предложил — будем жить, ухаживать за участком и домом, платить сколько надо за аренду, а деньги эти чтоб дядя Женя поделил между своими переругавшимися домочадцами, — пусть они на них снимают себе дачи кто на Юге, кто в Подмосковье, кто в Прибалтике — кому где угодно.

Подробности Яна узнает потом, а пока, с ксероксом под мышкой, который сунул ей Ганя, чтоб почитала перед сном /Соловьёв, «Духовные основы жизни»/ Яна заявилась к старику, который не просто ждал её, а за накрытым столом.

— Садитесь, Яночка, вы, наверное, не приучены к постам, а меня по немощи благословили молочное — сыр вот, масло мажьте, не стесняйтесь. Вино вот своё, домашнее — видели, у меня виноград растёт? Мелкий, правда, но настоящий, никаких морозов не боится. Ну, со знакомством.

Он размашисто перекрестился, перекрестилась и Иоанна. Какой славный дед! Отхлебнула из рюмки. Вино было сказочное, совсем как в сказочной стране Абхазии. Даже слабый запах «Изабеллы».

Она вдруг ощутит зверский голод и начнёт молотить бутерброды — старик едва успевал намазывать. Было очень стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. У неё всегда от волнений просыпался волчий аппетит.

Выпили по второй.

— А я вас совсем иначе представлял. Эдакой бандершей в три обхвата, Сонькой Золотой ручкой. Вам-то этот мир откуда знаком? Жаргон их, нравы, вся эта братва — откуда это пошло?

Яна рассказала о своих поездках в колонии, про поразивший её урок чтения в колонии строгого режима, когда совершенно жуткие с виду громилы по-детски подсказывали друг другу, шалили, прилежно выводили по складам: «мама мыла раму», «баба ела кашу», а потом один потянулся, хохотнул сипло, обнажив один-единственный зуб: «Щас бы бабу!.». Дядя Женя засмеялся.

Ну и в судах сидела на процессах, с делами знакомилась, с заключёнными. Они, как правило, охотно идут на контакт…

— Да, у вас здорово закручено, и глубоко… На самом высоком уровне, я вам скажу. Я ведь люблю детективы, на языке читаю, избалован, можно сказать. А вас всегда смотрю с удовольствием.

— Ну спасибо, — Яна схватила ещё бутерброд.

— Нет, я серьёзно. Ешьте, ешьте… А главное… Как вы прекрасно знаете дно… Дно человеческой души. Этих демонов в каждом…

— Ну, демоны в каждом — это от режиссёра. Моего супруга и соавтора, — сказала Яна, — Это он их разводит. Кто кур, кто демонов.

— Думаю, вы их тоже чувствуете, — настаивал дед, — И вы их жалеете.

— Демонов?

— Нет, людей, которые им поддаются. И правильно. Мир у вас такой страшный, жестокий — это я вам объективно, как зритель говорю. Повсюду их власть бесовская губит людей… А этот ваш мальчик, Павка… Муровец это, от… Я так понимаю, — продолжатель Корчагина… — тот ведь тоже трагическая фигура, мученик… И этот — один против зла. Жалко его, в жизни такие погибают… Но Господь — с ними. Это вы очень убедительно показываете…

— Знаете, а я об этом как-то даже не думала…

— Вот видите, не думали, а вышло так. Павке все время вроде как чудо помогает. А Господь чудо и есть.

Такая неожиданная трактовка Иоанне нравится.

— Я вот что не пойму, Янечка, — как у вас всё это проскакивает? — Я цензуру имею в виду.

— Это тоже у нас товарищ Градов. Убеждает, пробивает, — это всё он.

— Пробить — самое главное. У вас ведь и сборник издан «По чёрному следу», так? Дефицит, не достать.

— Хотите я вам подарю? — у Иоанны вдруг мелькнула безумная идея, — с автографом? И у Кравченко возьму, передам ваши комплименты, ему будет приятно.

— В самом деле? Это для меня большая честь, — старик был в восторге.

— В следующий раз привезу. И детективов для вас захвачу, у нас много на языке. Муж английский знает, немного польский.

— Польский я тоже знаю. На французском можно.

— На днях привезу.

— Ну зачем вам беспокоиться, можно через Варю.

— Ничего, очень будет приятно ещё с вами повидаться, мне у вас так нравится. Вот приеду и погощу, если не прогоните.

— Помилуй Бог, — охотно вступил в игру дядя Женя. Кожа на его щеках дрябло алела от вина, как у чуть спущенного первомайского шарика. — Такую гостью, прогнать.