Чтение онлайн

Это было тяжело и больно, поначалу: на любую жалобу получать претензию. К себе самой. К своим ошибкам, которые эту жалобу вызвали. Каждая нечаянная радость, от которой горели глаза и голос звенел от ликования, тут же размазывалась по стеночке его комментариями. И от хорошего настроения оставались только тревоги, заботы и расчеты будущих рисков.

Тяжко? Унизительно? Тоскливо? Да. Жене иногда казалось, что ей легче дышалось в интернате, чем в этом большом и богатом доме. Она себя куклой чувствовала, безжизненной, серой и угрюмой.

Потом она поняла: так, действительно, проще. Когда думаешь, а не ощущаешь. Просто параллельно от всего мира находишься. Смотришь на все, будто сквозь стекло. Чувства и эмоции — они никуда не делись. Просто прятать их научилась. Глубоко и надежно. Света говорила, что слишком рано девочка повзрослела. А девочка слушала и удивлялась: почему Светлану Игорь не учил ничему полезному? Они ведь родные, и вместе прожили намного дольше… Ответа на этот вопрос не было. А спрашивать стеснялась. Это было бы слишком похоже на упрек…

Игорь вообще не давал спрашивать о себе самом. Ничего. Либо прямо сообщал: "Не твое дело", либо игнорировал, как муху назойливую. Да еще и смотрел… с таким осуждающим недоумением, что Женя быстро прекратила всяческие разговоры на эту тему. Ощущать себя идиоткой, да еще и в глазах Суворова — дело отвратительное и бестолковое. Она могла кому-то показаться дурочкой, наверное. Но никогда такою не была, и уроки усваивала быстро.

Зато про Женю Игорь Дмитриевич знал практически все. Вернее, то, что было ему интересно. Всякие девчачьи подробности его не волновали. А вот про родителей, школу, друзей — пришлось выложить все. Начиная от фамилий, возраста и места жительства, заканчивая с кем и за какой партой сидели. Про интернат он тоже спрашивал часто и подробно. И девочке потребовалось много сил, чтобы рассказывать будто бы все, но самое главное — умолчать. Какое бы ни было доверие к мужчине, какая бы ни цвела в душе благодарность, а о некоторых вещах лучше забыть до самой смерти. И она забыла, почти. Потому и получалось утаивать подробности. Или потому, что Игорь о чем-то догадывался и прекращал давить, когда Женя замыкалась и говорила отрывистыми, односложными фразами. Будто оставлял ей право хранить какие-то секреты.

Жалел? Нет, конечно. Просто не очень хотел тратить силы на правду. Это Женя чувствовала нутром. Как и то, что однажды, если ему потребуется, надавит чуть крепче и расколет, как хрупкий орешек. Заранее сочиняла отмазки и отговорки для этого момента.

Но неприятные темы об интернате возникали слишком редко, чтобы отбить охоту к общению. И она возвращалась в оранжерею снова и снова.

 Игорь не сразу понял, что общение с девчонкой становится привычкой. Приятной, между прочим. Он сам ловил момент и возможность, чтобы вечером наведаться в зимний сад и обязательно обнаружить ее на обычном месте. Однажды заметил, что слишком зачастил туда. И даже отказался от какой-то встречи с партнером в городе. Встреча не была обязательной и срочной, но для поддержания отношений пригодилась бы.

Это был неприятный вывод. Приоритеты сменились, неожиданно и бесконтрольно. И это было неправильно. Пришлось самого себя ограничивать: заранее определять дни, которые можно выделить для Жени, и не отступать от спланированного графика. Ни в коем случае. Даже если было тоскливо и маетно в кабинете, он всегда находил, чем еще заняться, но к девчонке не приходил.

И нельзя было скрыть от себя самого, как радовало его это ожидание, эта готовность девочки отложить все дела и книги, забыть обо всем и разговаривать с ним — Игорем Суворовым. С ним и другие люди точно так же общались — всегда с готовностью, раболепием и почти обожанием во взгляде. Но эти другие всегда ожидали чего-то в ответ. Чего-то, что в конечном итоге всегда измерялось деньгами. Не было таких собеседников, что не ждали бы от него пользы. Это было нормально, ожидаемо, скучно. Женя принесла оттенок новизны и радости в общение. Вряд ли она рассчитывала, что вечерние посиделки позволят ей что-нибудь выгадать и приобрести большее. Наоборот, девочка всегда старательно отказывалась от всего лишнего. Не просила вообще ничего и никогда. А глаза горели интересом и радостью, когда его видела. Чертовски приятно это оказалось.

Татьяна ему тоже радовалась при встречах. И похоже на то, что искренне. Но там была совершенно иная радость и предвкушение. Спутать эти взгляды было невозможно и бессмысленно.

И он позволил себе наслаждаться этим общением с девчонкой, только правила установил и строго соблюдал. Никаких личных тем (это относилось только к его личности), никаких "соплей" и ненужных эмоций, никакого трепа по поводам, не относящимся к развитию девчонки.

Ему казалось, что воспитывать в ней характер и правильное отношение к жизни получалось неплохо. Слова и наставления падали на благодатную почву: меньше истерик и обид у нее проявлялось, меньше глупых вопросов к людям, больше понимания — о том, что мир несправедлив, и не нужно ждать от него наград за хорошее поведение. Не бывает таких наград — эту идею в Женину голову он точно вложил, и накрепко.

Понятное дело, общение у них не сводилось только лишь к общим темам. Игорь вспомнил свой английский — и теорию, и практику, и временами объяснял сложные моменты Жене. В принципе, и ему это было полезно — увереннее себя чувствовал в заграничных поездках. Глядя на то, как девчонка схватывает все нюансы и тонкости, практически на лету, предложил ей заняться вторым языком. А там, глядишь, и третий можно выучить, найти учителей и репетиторов для него точно не было проблемой.

Неожиданно, оказалось, что их мнения с девчонкой категорически расходятся: Женя отказалась от такого шикарного предложения. Да еще и спорить рискнула:

— Да зачем он мне? Этот французский или немецкий? Я и сейчас уже инглиш лучше всех в классе знаю, англичанка от радости прыгает, к доске каждый раз вызывает! А пацаны уже пальцами тыкают, заучкой и ботаном зовут! Не хватало мне еще и с французским то же самое огрести… — Она выпалила свою речь, удивив Игоря бурной мимикой и интонациями: давно уже отвык от этих ее всплесков. Потом заметила его недовольный взгляд, осеклась, но все равно закончила. — Зачем прыгать выше головы? Я и так хорошо учусь, и знаю уже очень многое…

— Решила быть серой посредственностью, незаметной мышью? Так, что ли? — Он привычно бросал фразы, не задумываясь, какая бьет больнее, а какая могла смягчить немного.

— Я и так серая. И меня все устраивает. Меньше высовываешься, меньше трогают! — И снова — непривычный уже задор в глазах и голосе.

— Да что ты? И как давно ты пришла к такому решению? Мышь? Так тебя называть предлагаешь? — Глухое раздражение поднимало голову. А ведь так хорошо уже общались, так правильно…

— Давно. Еще в интернате. Там высовываться могли только самые сильные и наглые. Остальным проще выжить, прячась по углам. — Смотрела исподлобья, но с такой уверенностью непрошибаемой, что Суворов засомневался — сможет ли переубедить.

— Ты поэтому и в балахонах своих стремных по улицам ходишь? Не разобрать, то ли обноски на помойке подобрала, то ли пижаму снять забыла… Так?

Пазлы сложились верно: Женя вспыхнула до самых кончиков ушей. Даже шея порозовела, до самого ворота кофты. И губы кусать начала — нервно, болезненно, почти до крови. Игорь и раньше замечал, что одежда у девочки несуразная для ее возраста. Но не придавал этому никакого значения. Молодежь — поди, разбери, что там у них сейчас в моде? А дело, похоже, со всем не с трендами и модой было связано.