Чтение онлайн

Все это время Студент тактично не показывался, а на ланче сидел за три столика от нас и был, казалось, целиком поглощен беседой с очень красивой темноволосой девушкой. Заканчивая рассказ о своей жизни в России, Гутман пожаловался на необходимость жить одновременно в трех измерениях - научном, личном и государственном.

"А кто же вас просит жить и в государственном? По-моему, и первых двух за глаза довольно".- "Нет, Мойсеич, вам легко говорить. Я по природе - солдат. А солдат не может быть ГРАЖДАНИНОМ. Ученым, любовником, мужем, отцом пожалуйста. Но если ты не гражданин, то тебе остается либо быть холопом, либо бунтовщиком. Такой я и есть - лживый холоп, изменяющий государству с наукой, и неверный муж, изменяющий жене с любовницей".- "По-моему, пока это у вас совсем неплохо выходит. Да ведь и государство, которое само хочет быть обманутым, явление историческое: приходит и уходит".- "Я сам раньше уйду",- заключил Гутман, привыкший к тому, что его слово - последнее.

Разумеется, когда Студент с девушкой направились к выходу, Гутман остановил его как старого знакомого или студента, который однажды пришел к нему на семинар, но не решился заговорить с маэстро. Еще бы, Студент с восторгом поводит его и меня по Городу - на этот раз по Средней его Трети, чтобы и мне было интересно. Пока Студент вез нас вниз на электрокаре, а потом на машине в Среднюю Треть, огибая Город с востока, я в двух словах изложил Гутману проблему "начала Города". Он был настроен несколько скептически ("Текстов мало - всего ничего").

Но скоро мы позабыли обо всем на свете. Студент водил нас от одного квартала к другому. Необычные, чудныhе, низкие - не выше трех этажей европей

ской городской застройки начала века - дома. Низкие и широкие двери, окна чуждых нам пропорций и форм. Однотонность фасадов, неожиданно сменяющаяся многоцветностью в духе модерновских театральных декораций. Почти полное отсутствие на улицах машин и прохожих дополняло впечатление "красивой чужести" (по выражению Гутмана) Города. На улицах было совсем тихо - все звуки выплескивались из домов, словно вибрирующих от наполнявших их голосов.

Мы проходили по вымощенной синими и зелеными плитками Главной Площади Средней Трети, когда Гутман, поровнявшись со Студентом, спросил по-французски (английский он знал плохо): "Не могли бы вы мне объяснить, почему, несмотря на явное нежелание властей Города пускать сюда иностранцев, столько людей во всем мире стремится в Город?"

Студент остановился и хитро улыбнулся в мою сторону: "Помните, что сказал Бенджамин Франклин?" - "Франклин? Он, кажется, изобрел громоотвод".- "Не только, Профессор, ему также принадлежит афоризм, что в мире есть только две определенные и неизбежные вещи: смерть и налоги. Так вот, в Городе НЕТ налогов. Ни для своих, ни для чужих".- "А как у вас со смертью,- не удержался я,- тоже не как везде?" - "Со смертью у нас все в порядке. С нашей собственной, я имею в виду. Что же касается чужой, то, кажется, за последние девятьсот шестьдесят лет мы почти никого не убивали - во всяком случае, в коллективном порядке".

"Чудеса!
– воскликнул Гутман.- Так прямо и никого? А кстати, коллега, откуда у вас такой великолепный французский? Вы воспитывались во Франции или здесь, с французским гувернером?"

Студент не ответил. Мне показалось, будто он немного помрачнел. Желая устранить некоторую неловкость, возникшую, по-видимому, из-за непривычки Студента к вопросам, заданным в русской или индивидуально гутмановской манере, я объяснил Гутману, что, дескать, знать или не знать французский для Студента - не важно. Он своего рода князь и как таковой был, видимо, либо рожден с готовым французским, либо парапсихически обучен ему в младенчестве.

Гутман посмотрел на Студента несколько подозрительно, и я даже испугался, что он ему сейчас скажет что-нибудь свое, заветное, наподобие того, что его, Студента, жареный петух еще в жопу не клевал. Но я тут же успокоился, сообразив, что по-русски Студент все равно не поймет, а на французский такая специфически культурная идиома едва ли переводима.

"Нет,- твердо сказал Гутман,- вам просто фантастически повезло, что за последнее тысячелетие у вас не было ни войн, ни революций".

Эта фраза, на мой взгляд, ничем не примечательная и вполне безобидная, произвела ошеломляющий эффект на Студента.

"Послушайте, Матвеич,- сказал я по-русски несколько заискивающе,- Студент только что продемонстрировал нам вашу же старую идею о том, что разные культуры могут понимать друг друга лишь при условии неполного понимания ими самих себя. Поэтому, чтобы понять Студента, нам, может быть, следовало бы несколько умерить наше собственное культурное самосознание. Ну, отказаться хотя бы от части нашего исторического опыта, что ли".

Студент встал перед Гутманом и, холодно на него глядя, произнес высокомерным фальцетом: "У нас не было войн и революций не потому, что нам везло, а потому, что мы их НЕ УСТРАИВАЛИ, а у вас они были не потому, что вам не везло, а потому, что вы их УСТРАИВАЛИ. Везение здесь категорически ни при чем. Вот и все".

"Я не оправдываю коллективное убийство невезением,- спокойно отвечал Гутман,- я только пытаюсь объяснить этот феномен в его связи с объективными историческими закономерностями и с субъективным пониманием этих закономерностей".- "А что если ДЛЯ МЕНЯ убийство - вне истории, а его понимание - вне культуры?"

Тут мы заметили направляющегося к нам невысокого грузного человека в коричневом твидовом костюме и с огромным портфелем под мышкой. С ним была темноволосая девушка - та самая, с которой беседовал Студент во время ланча.

"Каматэр!
– закричал Студент на всю улицу.- Когда же ты, черт подери, успел ее перехватить? Иди скорей сюда, я уже утомил Профессора и Гостя своими антикультурными выпадами, и вообще мы пропадаем без прекрасных молодых женщин".

Каматэр низко поклонился Студенту, легким кивком поприветствовал нас с Гутманом и, едва коснувшись правой руки девушки, сказал ровным, низким голосом: "Ты, Тэн, вы, Профессор, и вы, Гость, это - Александра Юнг из Цюриха. Она собирается изучать историческую статистику, и я смиренно надеюсь, что Тэн соизволит принять участие в ее статистическом образовании".

Гутман - я это ясно видел - был несколько ошарашен знаками почтения, которые Каматэр оказывал Студенту, возможно, даже принял их за шутку. Поэтому, когда Студент стал что-то быстро говорить Каматэру и девушке, я отвел Гутмана в сторону и, как мог, объяснил, что Каматэр принадлежит к роду, подчиненному роду Студента по феодальной иерархии Города. Ну, словом, в определенном смысле он - вассал Студента.

Гутман казался раздраженным, как человек, который получил не совсем то, что ожидал.