Чтение онлайн

Иногда Ольга, как ему казалось, понимала, что он испытывает, и бросала на него, разливая суп или отглаживая ему сорочку (собственноручно, потому что с самого начала было принято решение не заводить домработницу, посторонний человек в доме мог только навредить), насмешливые взгляды. А то и вовсе появлялась перед ним в мужской рубашке, босая, с растрепанными волосами, спадавшими на грудь и закрывавшими половину лица, и просила его помассировать ей шею, мол, затекла… Или она откровенно издевалась, понимая, какую власть над ним имеет, или все это он сам себе придумывал, она же вела себя естественно, как и подобает людям, вынужденным жить вместе. Она была маленькая, грациозная, с хрипловатым низким голосом, порывистыми движениями и холодная как рыба. Во всяком случае, для него, для Бессонова. Человек (то бишь Оля) пристроил своего ребенка, обеспечил себя на всю жизнь (Бессонов сам перевел на ее счета довольно приличные суммы денег), обустроил быт и теперь пытается добиться счастья в любви. А почему бы и нет? Курочка, несущая по-прежнему золотые яйца, больна, но еще будет долго приносить эти яйца, очень долго, пока не помрет. А что еще остается этой курочке, как не нестись?

…Однажды Бессонов заболел. Почувствовал острую боль в горле и решил остаться дома. Он не решался сказать Ольге, что ему плохо, а потому решил промолчать. Мама с медвежонком с самого утра собирались в поликлинику. Позавтракали все вместе. За столом она пообещала ребенку сразу же после поликлиники отвести его в детское кафе, где он сначала покушает, а потом поиграет с другими детьми. Бессонов слушал это спокойно, ничего не подозревая. Ольга с малышом ушли, а Дмитрий, выпив лекарство, вернулся к себе в комнату и лег под одеяло. Он и не заметил, как уснул. А когда проснулся, услышал голоса. Ольгин и еще мужской. Значит, она, подкинув ребенка штатной няне в кафе, вернулась домой, но уже не одна. Свидание. Она смеялась так, как никогда прежде не смеялась. Она была счастлива, и Дмитрий зарылся головой в одеяло, чтобы только не слышать этого ее счастливого дерзкого и хрипловатого смеха. Так смеются слегка пьяные люди. Ольга пила каждый вечер. От нее всегда пахло духами и спиртным, когда он встречал ее в передней, чтобы принять плащ или шубу. Пьяная, она выглядела еще более красивой (развитый локон вдоль лица, смазанная помада, вокруг блестящих глаз темная краска, грудь открыта холодному ветру, дождю и похотливым мужским взглядам), соблазнительной, доступной, ведь они были вдвоем, и кто мог бы им помешать?.. Но страх, липкий мерзкий страх, что он проснется с окровавленными ножницами в руках, отравлял все его мужское существование.

– Ты, Собакин, настоящая скотина! Прекрати сейчас же… Не надо, ну, я прошу тебя, ты порвешь мне платье… Какой же ты грубый…

– А что, если сейчас появится твой муж? – услышал Бессонов мужской голос.

– Мой муж – объелся груш, – захохотала она. – Да он сейчас на работе! Собственно говоря, как и ты! Ты вот лучше скажи, зачем ты настрогал столько детей? Для коллекции?

– У меня жена верующая, не делает абортов, не предохраняется. А ты?

– Не твое дело. Я тебе, Собакин, никто. Я вообще не понимаю, что ты делаешь в моем доме? – Она зарычала: – Рр… Сейчас вот как прокушу тебе ухо…

– Тебе приходится постоянно маскировать покалеченное ухо волосами? – Его голос, как показалось Дмитрию, становился все глуше и глуше, в то время как ее громче.

– А ты сволочь редкая, Собакин. Как можешь ты задавать мне такие вопросы? – Но голос ее не звучал обиженно. Напротив, она продолжала посмеиваться.

Бессонов же едва сдерживал себя, чтобы не ворваться в гостиную, где они расположились, судя по всему, на огромном диване, и не набить Собакину морду.

– Я не комплексую, как видишь. Муж меня любит такую, какая я есть. Ты вот, приблуда, тоже от меня никак не отлипнешь, значит, что-то во мне тебя притягивает. Ты бы круглые сутки проводил со мной в постели… – И тут она сказала ему, видимо, какую-то непристойность или жуткое откровение, после чего сразу стало тихо. А потом она задышала часто-часто, и на пол упало что-то легкое…

Они производили звуки столь характерные, что Бессонов тихонько заскулил, забившись с головой под одеяло. Он забыл про больное горло, про температуру, которой маялся все утро, про ломоту во всем теле. Он весь обратился в слух, и эти звуки доканывали его, убивали. И вдруг он услышал отчетливо:

– Стой! Да остановись же ты, идиот… кровь… Видишь? Вот черт, много крови… – И она застонала. – Мама… Ты поранил меня, что ли? Я не понимаю, откуда такая дикая боль… Да не лежи ты, поднимайся и вызывай «Скорую»…

– А что, если сейчас придет муж, а мы… тут…

– Ты, скотина, не видишь, кровь… как будто кран открутили… И больно, жутко больно… Да вставай же ты!

Бессонов, как был, в пижаме, выскочил из спальни и ворвался в гостиную. Собакин, прыгая на одной ноге, надевал джинсы. Оля, в ослепительной своей наготе, облокотившись о диванные подушки и держась руками за живот, даже не обращая внимания на появившегося так внезапно мужа, стонала, закатив глаза. Прижатая к паху свернутая комком блузка медленно наполнялась кровью… Затем Оля крикнула громко, истошно, страшно…

– Сейчас, подожди, родная, я вызову «Скорую»…

Дмитрий позвонил и вызвал. Собакин, уже одетый, сидел и курил. Видимо, и ему уже было все равно, видит его муж любовницы или нет.

– Впечатлений набираешься, сукин сын. – Дмитрий схватил его тяжелое, мешкообразное тело и свалил со стула прямо на пол. – А ну, пошел вон, режиссер хренов…

Тот вскочил и, вдруг понимая, что присутствие дома Бессонова в такую минуту для него, любовника, благо, теперь вся ответственность на нем, на муже, голубчике, идиоте близоруком, кинулся к выходу.

– Ты что же, дома был, Дима? – прошептала, давясь слезами, Ольга. – Как хорошо, что ты здесь… Не знаю, что со мной… У меня задержка была, значит, выкидыш… Но как же долго они едут… Ты прости меня… Уфф… – Она зашипела от боли, пропуская воздух сквозь стиснутые зубы и подвывая при этом.

– Да нет, это ты прости меня. Живешь со мной, мучаешься, а могла бы жить одна… Если хочешь, я съеду отсюда, оставлю тебя с Гришей…

– Похоже, это я съеду… Я должна заплатить… Дима, принеси мне белье, оно в гардеробной, в ящике. Мне понадобится много белья, полотенец, пока они приедут, если приедут, Дима. Оно в гардеробной.

– Я знаю. – И он с готовностью бросился выполнять ее просьбу.

Когда вернулся, она была уже без сознания. В дверь звонили.

День был солнечный. Роза Цыбина стояла поодаль разряженной во все черное и элегантное, сродни вечерним туалетам толпы, пришедшей проводить в последний путь Ольгу Бессонову. Она понимала, что многие притащились сюда на своих роскошных авто исключительно из любопытства, ну как тут не поприсутствовать на заключительном аккорде этого импрессионистического экспромта, коим стал для всех брак Дмитрия с этой выскочкой Нечаевой. Ее никто не жалел. Все понимали, что каким-то невидимым механизмом, каким-то незаметным, но очень мощным крючком эта проворная особа так подтянула к себе ставшего вдруг аморфным и апатичным ко всему Бессонова, что никому и в голову не пришло воспринимать ее как жертву. Нет, жертвой, причем явной, с мошенническим, спекулятивно-гнусным душком, был Дмитрий. И даже сейчас, когда все отлично видели совершенно белое, словно припорошенное рисовой пудрой узкое личико Ольги, ее плотно закрытые глаза и словно склеенные узкие губы, когда внимание всех присутствующих было приковано почему-то к тому самому месту под густым, отливающим золотом локоном, где еще год тому назад жило своей незаметной, но очень, как оказалось, важной жизнью маленькое аккуратное розовое ухо, даже сейчас все жалели именно Дмитрия. На него и правда было невыносимо смотреть. Глаз его за темными очками не было видно. Волосы его на июньском ослепительном солнце отливали серебром. Да он постарел за один год на целую жизнь! И все равно, отмечали приехавшие почтить своим присутствием это траурное мероприятие женщины – его давние приятельницы, подружки, клиентки, сотрудницы или просто знакомые, – он оставался таким же неотразимым, сумасшедше красивым и сексуально привлекательным мужчиной. Некоторые дамы даже жалели, что вынуждены были предстать перед ним в закрытых, глухих, как тюремная стена, нарядах, и это вместо того, чтобы продемонстрировать молодому вдовцу все свои прелести.

Роза приехала не одна, с мужем, Валерием Константиновым, полным тезкой другого Валерия Константинова, стоявшего недалеко от Бессонова. А кто эти дети и какое имеют к Дмитрию отношение? Ну, этот малыш, кажется, Гришка, понятно, сын покойницы, хотя его можно было бы и оставить дома. А кто вон тот толстенький, с круглым, покрытым испариной розовым лицом и полными щеками, с темными, в постоянном прищуре, глазами? Ему лет десять, не меньше. Крупный, большеголовый, с ошарашенным видом, напуганный до полусмерти. Может, ее племянник? Бессонов держит мальчишку за руку, словно Дмитрия приставили к нему и сказали, вот, держи, теперь ты отвечаешь за него, не забудь, он любит бананы, а перед сном дай ему обязательно молока с медом, у него болит горло… Дмитрий держит мальчика прямо-таки мертвой хваткой, аж костяшки пальцев побелели. Соображает ли он вообще, что делает? И где мамаша этого откормыша?