Дрожь
Шрифт:
– А ты что, видел?
– Немного. Но издалека. Так бы подошел.
– Самый ужасный этот Былик.
– Угу.
– Казю, почему они все время меня лупят?
– Не знаю. Дураки потому что.
– Но почему именно меня?
– Говорю же тебе, дураки и все. Потом перестанут. Ну давай, вперед! – и замахнулся ногой на медлительную курицу.
– Это, наверно, приятно, да?
– Что?
– Отколошматить кого-нибудь.
– Да не знаю.
– Ты ведь говорил, что побил одного, Анджея этого. Значит, должен знать.
– Ну довольно приятно. Немного.
– Ага.
Они закрыли курятник и зачерпнули воды из колодца. Она была холодная, морозила горло и живот. Солнце уже дало деру за крышу сарая, Глупышка несла караул на своем столбике, а кот, лежавший неподалеку в траве, бил по земле рыжим хвостом.
– Казю, а если б тебе заплатили за то, чтобы ты задушил кота, сколько бы ты хотел?
– А мне откуда знать. И зачем?
– Да просто так.
– Не знаю. Наверно, чтобы хватило на велосипед. И на конфеты.
– И тогда бы задушил?
– Ну да. Но конфет целый мешок.
– И не переживал бы, что задушил?
– Не знаю. Наверно, немного переживал бы.
– Но когда мы убиваем лягушек для Глупышки, то не переживаем.
– Потому что это лягушки. Они маленькие. И глупые.
– Но если взять много, очень много лягушек, они будут такие же, как кот. А мы убили уже много, очень много лягушек. Все равно что кота.
– Но кот – это другое.
– То есть кота нельзя?
– Нет.
– А если б можно было?
– Но нельзя!
– А если б можно?
– Тогда что?
– Задушил бы бесплатно?
– Да зачем мне бесплатно душить кота?
– Чтобы почувствовать, как это.
– Но зачем?
– Может, это здорово?
– Ну и дурак ты!
С момента встречи в канаве Виктусь каждый день по дороге из школы спускался к темному, прохладному укрытию в кустах и оставлял у края вонючей трубы кусок хлеба со смальцем, спрятанный в ранце именно с этой целью. Через некоторое время шарообразный монстр стал к нему выходить. Поначалу он просто смотрел. Потом съедал на глазах у мальчика куски хлеба и наконец заговорил, причем так, будто его рот набит песком.
Он рассказывал, что когда-то был могущественным человеком.
– А как вас звали? Может, папа вас знал?
Чудовище лишь затрясло головой, а лохмотья заколыхались, источая смрад.
– Никому не говорить про я, не говорить! Тайна. Ты и я, тайна!
Виктусь кивал. Никогда прежде он не делил ни с кем тайн. Вернулся домой, переполняемый неведомым доселе чувством, которое так и распирало его изнутри. Это было приятное чувство. Он знал – они нет. Лишь раз он попытался рассказать о своем новом друге Казику, но тот и слушать не захотел. Виктусь не мог понять, как родители могут не знать про Лоскута. Он ведь знал.
На следующий день, вернувшись из школы, он в рамках эксперимента сказал маме, что один мальчик расплакался на уроке. Мама что-то пробормотала и улыбнулась, продолжая штопать штаны. Несколько дней спустя сообщил отцу, что учительница музыки потеряла очки. Дальше – больше. Он выдумывал все чаще, осторожно нащупывая границу, отделяющую неправду от лжи. Не обманывал только Лоскута, поскольку говорить с ним было почти как говорить с самим собой.
Однажды Лоскут показал ему пистолет. Он извлек его из складок одежды и продемонстрировал с улыбкой. У пистолета был тонкий ствол и спусковой крючок в форме полумесяца. Выше ряд цифр: 6795. На шероховатой рукояти блестел пот с руки Лоскута.
– Настоящий!? – Виктусь протянул руку и тут же ее отдернул.
Лоскут утвердительно кивнул.
– Ты когда-нибудь из него стрелял?
– Штрелял.
– А в кого-нибудь?
– В кого-нибудь.
– И попадал?
Снова кивок.
– И что? Как это?
– Тотунг ист… Шайсе. – Лоскут покачал головой и откашлялся. – Убивать – это сам чудесный, сам прекрасный вещь на свете. Это не можно описать.
– Убивать – самая чудесная вещь на свете, – повторил Виктусь брату, когда они сидели вечером у дома и смотрели на двух старых котов, валявшихся на колодце.
– Откуда это ты знаешь?
– Просто знаю.
– И что, может, уже убил кого?
– Нет. Пока нет… Но, возможно, убью.
– Да конечно.
– Не веришь?
Брат не верил, поэтому они поспорили. Если Казю среди ночи подойдет к хате Дойки и будет стучать в маленькое окошко, пока сумасшедшая старуха не проснется, Виктусь голыми руками задушит одного из двух рыжих котов, которым, пожалуй, и так уже недолго осталось.
Следующей ночью они выскользнули из дома через окно, и Глупышка вместе с ними. Шли по деревне, погруженной во тьму, прислушиваясь к своим шагам и дыханию. Далеко впереди были прогнившие остатки памятника в форме фазана, к которому прилепила свою хату безумная старая Дойка. Когда силуэт соломенной крыши наконец выступил из темноты, Виктусь остановился и сказал:
– Дальше иди один. Я буду смотреть отсюда.
Брат стоял рядом и молча вглядывался в едва заметную халупу. В конце концов, он пошел, а Глупышка, невидимая, кружила где-то над головой. Лишь когда он оказался почти у цели, заметил, что за грязным, жирным окном пляшет огонек свечи.
Кровь шумела у него в висках. Сердце выскакивало из груди. Казю огляделся по сторонам. Ветки, кусты крапивы, камни и какой-то пенек – все утопало в темноте. Он повернулся и посмотрел в ту сторону, где его ждал брат. Сплошная чернота. Забрался на пенек, пошатнулся и ухватился за стену. Слышал, как сердце грохочет во мраке.
В хате горела всего одна свеча. Он несколько раз моргнул. В небольшом помещении получалось разглядеть только глиняную печь, груду тряпок в углу и массивный стол, заваленный мисками.
Священник Кужава (мальчики помнили службу, на которой он с амвона призывал отбивать атаки нечеловеческих чудовищ с бесцветными душами) прижимал толстую Дойку к столу и бился грузным животом об ее бледные морщинистые ягодицы. Одной рукой он мял ее грудь с коричневым соском, а другой держал у шеи Дойки маленький блестящий ножик.