Друзья-питомцы
Шрифт:
– Все теперь тычут пальцем: «Чаппи, смотрите Чаппи…» – возмущался брат, возвращаясь с прогулки. – Хоть один сказал бы: «Вот идёт собака, как у Тургенева…»! Так нет же, все: «Чаппи, Чаппи…»
Ирландский сеттер – это очень красивая, благородная, умная охотничья собака.
У писателя Ивана Тургенева, заядлого охотника, в разное время жили ирландский красный сеттер – Дон-Дан (изначально собаку звали Дон, но поскольку его подарили, то Иван Сергеевич прибавил к его имени «дан») и чёрный английский сеттер – Пегас.
Писатель Иван Шмелёв поведал о своём сеттере, о «дорогом друге», как он его называл, в рассказе «Мой Марс».
До сих пор упаковку кормов Chappi украшает всё тот же ирландский сеттер. Это был очень красивый пёс по имени Чак. Хочется немного рассказать о нём.
До своей невероятной популярности Чак выступал в московском цирке. Как артиста его взяли на роль в рекламный ролик. Не знаю, принесла ли Чаку радость внезапная слава, но она точно не выручила его из беды, когда цирковой номер с его участием был снят из программы выступлений. В двенадцать лет Чак оказался в клетке приюта для бездомных животных. Эта история разнеслась по Интернету, многие люди хотели его забрать к себе. И Чак обрёл дом, – но, увы! – только перед самой смертью.
Меня Рина держала за младшую сестрёнку. Потому слушалась только изредка, когда ей было это выгодно. Спала у меня в кровати, причём чаще всего не со мной, а вместо меня. Для этого она совершала один хитрый манёвр. Ложилась скромным рогаликом у стеночки ко мне спиной, а ночью, упираясь длинными ногами в стену, выпрямлялась и выталкивала меня. Помню, как проснулась, стоя на коленях возле своей кровати, и только голова моя лежала на подушке рядом с наглой рыжей мордой.
Если по отношению к хозяину Рина была воплощением такта и трепетной любви, то ко мне она относилась весьма по-свойски. Без зазрения совести, она стаскивала с меня по утрам одеяло и требовала идти с ней гулять. Если я не просыпалась, собака начинала стягивать и пижаму.
Правда, когда я болела, и мне приходилось подолгу одной сидеть дома, Рина очень скрашивала моё одиночество: она была то моей дочкой и послушно сидела в чепчике и кофтах в кресле-школе, а если надо, то и лошадью Зорро или драконом.
И надо сказать, что она была моей самой близкой подругой. Рина всегда чувствовала, с каким настроением я пришла домой. И если мне было плохо и печально, сразу подходила, опускала голову, мол: «Говори-говори, я слушаю, что у тебя там приключилось?» А то и носом ещё подтолкнёт или лизнёт сочувственно: «Не грусти, всё будет хорошо». Не было в моей жизни «жилетки», в которую можно было бы поплакать, лучше Рины – всегда выслушает, посочувствует и никогда не скажет: «Ерунда это, вот у меня по-настоящему всё плохо».
Что бы ни творила кошка, вид у неё всегда весьма невинный и беспечный. «Виновата? Докажи…» – злорадно мерцают её глаза. Собака – другое дело. Не успеваешь переступить порог, сразу ясно – провинилась, не известно в чём, но вина огромна: глаза поднять на хозяина не смеет, всеми муками совести мучается, хвостом пол метёт несмело и подобострастно.
Только один раз мы, как вошли, сразу и увидели во всей красе Ринину провинность – от скуки она на тоненькие ленточки разорвала обивку с входной двери и сделала из них себе пышное гнездо. А так каждый раз приходилось искать. «Рина, ну что ты натворила в этот раз? Покажи хоть». Но собака от стыда не может сделать и шага. И смотришь – тут всё в порядке, здесь – всё как было. Только яблочко, абсолютно целое, нетронутое, почему-то перекочевало из кухни ко мне на кровать. Понятно, Рина опять со стола воровала…
Как раз в Ринином детстве, а значит, и в моём, появились сверхъестественно прыгучие каучуковые мячики. У всех детей были такие. У меня тоже. Как он мне нравился! Прозрачный, весёлый, затейливый.
Рине он тоже приглянулся – и ловить его интересно и… грызть. Ну и как-то я нашла на полу странный кусочек, потом второй, третий, а потом поняла, что это всё и есть мой любимый каучуковый мячик!
Сначала все дети играли в радужные пружинки, крутили их, вертели, а чаще распутывали, потом появились эти модные мячики. Кинешь, он подскочит, подпрыгнет, и нет его больше.
…Идёшь с Риной гулять, она побегает-побегает в траве и несёт мячик, суёт в руку, опять побегает, опять несёт. Возвращаешься с прогулки – полные карманы каучуковых мячиков. Правда, потом она их тоже теряла или разгрызала.
Брат приучил Рину при всякой опасности сразу запрыгивать ему на руки.
Однажды встретилась нам на улице здоровенная овчарка, – а Рина их с детства и до самой смерти жуть как боялась! – так она с разбегу, без предупреждения, как прыгнет ко мне на руки! Я и упала. Рина стоит у меня на животе и смотрит в глаза, удивляется: «Что это с тобой? Ты чего это меня не спасаешь?!»
По полю Рина бежит или по лесу – не налюбоваться на неё, такая красавица. Шерсть огнём полыхает на солнце.
Больше всего нравилось собаке жить на даче – раздольно, весело, занятий всяких интересных масса: птиц погонять можно, мышей половить, участок защищать нужно. Но больше всего Рине нравилось стирать.
Стояла у нас во дворе металлическая ванна с водой. Рина могла суетиться возле неё целыми днями, «копать» воду. А если мы бросали туда тряпку, то собачьему восторгу вообще предела не было. Она её и «стирала», и ныряла посмотреть, хорошо ли там «стирается», и «выжимала» зубами, и трясла во все стороны.
Была у Рины подружка – рыженькая такса Гуся. Они всегда очень радовались друг другу, играли, бегали вместе.
Как-то Гуся пришла вместе с хозяевами к нам в гости. Мы посидели, поговорили. Собаки поиграли. А когда пришло время прощаться и мы уже стояли в прихожей, Рина вдруг засуетилась: то забежит в комнату, то к нам вернётся, и вид у неё при этом какой-то озадаченный был. Но мы не обратили внимания. В последний момент Рина торжественно вынесла из комнаты сухую-пресухую запылённую косточку, положила к ногам подружки, села в сторонке и смотрела, как Гуся грызёт её угощение. Представляете, она своей подружке подарок сделала! Хоть ей было очень непросто на это решиться, косточку-то жалко, ведь для себя её берегла…